|
– Владычица! Упадет кормилец… – Из гроба, чу, встал светик наш… – Ох, матушки! Из гроба… – Из дубового, сам, братцы, видел… и стружки в ем… – Ох, Господи! Касатик! – Все там будем… Архиерей, с трудом пройдя площадь и вступив на царский двор, обогнул дворец справа, чтобы подойти к главному входу с фаса, обращенного к реке. Подойдя к подъезду с опущенными в землю глазами и потом подняв их, архиерей остановился в неподвижном изумлении. На добром лице его изобразились не то гнев, не то горечь и жалость… Детски кроткие глаза заискрились, и он попятился назад. – Свят-свят… что есть сие! На крыльцо выбежал Ягужинский, чтобы встретить владыку. Но тот стоял неподвижно, только голова его дрожала и посох нервно ударял в промерзлую землю… – Идолы еллинские… Чертог царя и кумиры идоложертвенные… Свят-свят, Господь Саваоф!.. У входа во дворец стояли статуи. Особенно поражал своею величественностью Нептун с трезубцем, более других любимый Петром классический бог. Тут же стояли Аполлон, Марс и Минерва. Статуи эти соблазнили святителя, который считал «еллинских идолов» неприличным украшением для царского дворца. Архиерей был прав со своей точки зрения и сообразно византийским преданиям, господствовавшим тогда в нашей Церкви. – Куда ты меня привел? – и кротко, и в то же время строго спросил он келейника. Тот молчал. На добродушном лице его выражалось смущение. – Что это такое? Я тебя спрашиваю, – повторил святитель громче. – Дворец, владыко… – Не дворец царский, а капище идольское… – Ваше преосвященство! – смущенно заговорил Ягужинский, приближаясь к архиерею. – Его величество ждет… Святитель вскинул на него свои чистые, блестящие внутренним огнем глаза. – Доложи его величеству, что служитель Бога Живого, предстоящий престолу Его предвечному, не внидет в капище языческое… – Владыко… отец святой… – Пойди и передай мои слова государю, юноша! – по-прежнему кротко, но твердо сказал архиерей. Ягужинский убежал в дом. Архиерей продолжал стоять на дворе, опустив голову… Народ, прорвавшись в ворота, смотрел в недоумении на стоящего у крыльца святителя… Снова вышел Ягужинский. Смущение и страх выражались на его живом, прекрасном лице. – Его величество повелел указать… – Юноша совсем замялся и покраснел. – Что повелел указать? – Явиться к нему… и, – и голос у Павлуши сорвался, – напомнить, что ожидает… ослушников… – Скажи, юноша, его величеству, что я скорее явлюсь к престолу Всевышнего, будучи предан лютой казни, чем переступлю порог капища сего! – громко, отчеканивая каждое слово, отвечал Митрофаний. – Я охотно приму мученическую смерть… Доложи царю, что и гроб у меня готов уже… И, быстро поворотившись, он вышел со двора, благословляя народ… Словно море, заколыхалась площадь человеческими головами… Царь стоял у окна бледный, с зловещими, страшными подергиваниями искаженного лица.
IV
Народ, сопровождавший Митрофания, был необыкновенно поражен тем, что он видел. Некоторые видели только, что архиерей был чем-то остановлен у входа в царский дворец и воротился назад с особенной строгостью на добром, всепрощающем лице, которое так было знакомо народу именно в смысле всепрощения. Другим удалось слышать протестующий голос владыки. |
