– Кончается, государь… У гроба исповедуется… Велит тело свое собакам отдать… Все плачут, – бессвязно отвечает юноша.

– Так внезапно! Бедный старик, я огорчил его… Я хочу его видеть…

– Нет, государь… да… успокой его…

Царь быстро проходит через приемную, где немецкие и голландские мастера-корабельщики ждут его с своими докладами, чертежами, моделями, и они, видимо, торопятся, и они наэлектризованы неугомонным кайзером, куда девалась немецкая неповоротливость!

– Клейх, клейх, мине херен! – торопится царь. – Я скоро ворочусь!

– Ай-ай-ай! – диву даются немцы. – Нун! Сист оркан! Аа-ай-ай!

А этот «ураган» уже несется по площади, на целый аршин высится над всеми голова великана, и народные волны расступаются перед «ураганом», площадь колышется… «Царь, царь идет…» Пока царь шел, шепот этот, обойдя всю площадь, проник и на архиерейский двор, и в архиерейский дом, и в крестовую церковь. Понятно поэтому, что там ждали царя, и когда он проходил по дому в крестовую, то все расступалось перед ним и склонялось, как трава под ветром. Но служба продолжалась; Петр слышал, что в церкви поют отход души.

Царь вступил в церковь и остолбенел от изумления: на архиерейском возвышении стоял гроб, а мертвец, положенный в гроб, благословлял его, царя!

– Благословен Грядый во имя Господне! – благословлял царя Митрофаний из гроба.

Царь не понимал, что вокруг него делается; он видел только, что все плачут, а тот, кого оплакивают, глядит из гроба и благословляет своею мертвою рукой.

– Митрофан! Что есть сие? – спросил Петр, приблизившись к гробу и глядя в кроткое, как и всегда, лицо епископа.

– Творю волю цареву, – отвечал лежавший в гробу.

– Какую мою волю! Кто объявлял ее тебе?

– Твой денщик перед лицом народа твоего.

– Но что он объявил тебе?

– То, что ослушника царевой воли ожидает смерть… Я готовлюсь к смерти, я должен умереть.

– Ты не должен этого делать, жизнь твоя в руках Божиих.

– И в царевых… Ты изрек мне смерть… Не мимо идет слово царево…

– Митрофан! – резко сказал царь. – Ты смеешься надо мной! Встань из гроба!

– Не встану! – отвечал старик.

– Встань, говорят тебе!

– Не встану.

– Послушай, – и лицо Петра исказилось, – вспомни митрополита Филиппа и царя Иоанна!

– Помню, царь… Большего и ты не сделаешь. Я умру…

Петр отшатнулся от гроба. Он чувствовал, что железная воля его встретила волю более упругую: из молота он сам превращался в кусок железа, и тяжкий молот бил по нем. Кто же был этот молот? Полумертвец… Петр снова почувствовал, как чувствовал это утром на площади, что он бессильнее этой тени в образе человека.

– Митрофан, епископ Воронежский и Задонский! – грозно сказал царь. – Я повелеваю тебе встать!

– И паки реку: не встану!.. Не мимо идет слово царево, – продолжал твердить упрямец.

– В последний раз говорю тебе, Митрофан… Слушай! Божиею милостию мы, Петр Первый, император и самодержец всероссийский, повелеваем тебе: встать! Это мой именной указ…

– Именному указу я повинуюсь: я встаю, – сказал наконец Митрофаний.

Но встать он не мог, силы покинули его. Он было приподнялся из гроба, перекрестился; но хилое, испостившееся и изморившееся тело не выдержало страшных напряжений духа, и старик опрокинулся навзничь, ударившись головой о край гроба.