Так прошло минут десять, а может быть, и полчаса.

— Тебе нужно уехать отсюда, — сказал вдруг Мак-Гроу.

— Зачем?

— Легче будет забыть все. Жизнь ведь не кончилась. Она молчала.

— Джин! — громко сказал Дарби.

Он подошел к ней, присел на корточки, заглянул в глаза.

— Хочешь уехать со мной?

— Нет, — равнодушно сказала она.

— Но что же ты будешь делать дальше? Вот так сидеть в пустой квартире, чего-то ждать? И чего же?

— Вы не беспокойтесь, мне есть чего ждать.

Она взглянула на него, и взгляд у нее был не потухший, не безжизненный. Он был равнодушным, да, но жизнь в нем была. Жаркая волна ударила Мак-Гроу в голову, он поспешно выпрямился. Только бы не… Но о чем тогда она могла говорить?

— Ты ждешь ребенка? — хрипло спросил он, с трудом выговаривая слова.

— Да, — тихо ответила она.

— От него?

Она чуть усмехнулась, вернее, просто шевельнула уголком рта, словно он сказал несусветную глупость, но она была выше этой глупости.

— Джин, послушай меня. Тебе нельзя… Нельзя рожать этого ребенка. Ведь Власов был… почти нечеловек, понимаешь? И ребенок этот будет… неизвестно каким… чудовищем. — Он помолчал и почти шепотом проговорил: — Тебе нельзя рожать этого ребенка, Джин. Ты должна от него избавиться.

— Подите прочь, — сказала она равнодушно.

— Я не уйду, пока ты не пообещаешь мне сделать это. Ты пойдешь сейчас со мной. В больницу. И избавишься от ребенка… это будет чудовище, нечеловек, пойми меня, Джин.

Она молчала. Мак-Гроу был ошеломлен, и потому трезвая мысль о том, что отношения Эдика и Джин начались совсем недавно, и она вряд ли могла точно знать, что забеременела, не приходила ему в голову. Если, будучи в России, он все это сознавал и говорил с девушками о будущем медицинском обследовании, то здесь, с Джин, с девушкой, к которой его безумно влекло, которая означала для него возвращение к жизни, — здесь он принял на веру ее слова. Оба они были словно безумны, оба были ослеплены непонятными чувствами. Не любовью, нет, скорее сумасшедшей надеждой. Она, деревенская девчонка, уже грезившая о царской жизни, и теперь, чтобы не сойти с ума от рухнувшей мечты, лепетавшая о будущем ребенке, царском отпрыске, и он, человек, которому ампутировали душу, а остатки ее он утопил сам в стальном шаре и все же еще надеялся на восстановление этой души, — такой была эта странная пара странно связанных между собой людей, случайно сошедшихся в убогой квартирке на окраине Эдинбурга.

— И он тоже был чудовищем, — хрипло продолжал Мак-Гроу, — он убивал людей. Он убил мою жену и сына. А я любил их. И тебя я люблю, Джин. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но этот ребенок… ты должна от него избавиться, не потому, что это чужой ребенок, а просто… Я не хочу, чтобы ты страдала, если родишь чудовище, а он не может быть другим.

— Оставьте меня в покое. Теперь я знаю, что это вы его убили. Я ненавижу вас. И всех ненавижу. А мой ребенок… наш с ним ребенок будет жить. Я ему подарю жизнь. И никто меня не заставит от него отказаться, каким бы он ни родился. Уходите!

Джин встала. И хотя она была гораздо ниже его ростом, Мак-Гроу отступил назад, к двери.

— Я не дам ему родиться, — глухо сказал он. — Ты должна быть со мной. Я не позволю ему и тебя отнять у меня.

— Убирайтесь, — отчетливо сказала Джин.

Мак-Гроу пошел к двери, сделал шаг, другой, потом остановился и вытащил револьвер. Не оборачиваясь, он сказал:

— Ты должна это сделать.