Гейтс отказался что-либо писать или говорить на эту тему. В конце концов убедившись, что это не кокетство и не попытка набить себе цену, от него отстали. Он продолжал работать в газете, мечтал написать книгу о недолгом царствовании Эдуарда Власова, но каждый раз, пытаясь начать ее, обнаруживал в голове все тот же запутанный клубок, и не было нити, за которую он мог бы потянуть.

Всего лишь три дня понадобилось кардиналам, чтобы вновь собраться в Сикстинской капелле и вернуть престол «законному» Папе. Но был среди них один человек — а может, и не один, — который в душе был не согласен с этим решением. Какие-то странные мысли посещали Казароли в эти дни. Он вспоминал громоздкую устаревшую затхлую структуру Католической Церкви, когда-то казавшуюся ему величественной; вспоминал, с каким достоинством и искусством вела себя в эти дни «Мама Римская» Лючия Джентильони; вспоминал фразу Царя о «красоте, отпирающей двери, перед которыми бессильны любые ключи», его странную просьбу помолиться о душе космического язычника, дабы не бродила она в одиночестве среди звезд. Он исполнил эту просьбу, и еще более странные мысли и искушения овладели им — он грезил о новой Церкви, Церкви красоты — не только духовной, ибо нет и не может быть красоты духовной в уродливом теле. Но малейший призрак раскола страшил его. Как знать, что бы сталось с кардиналом Джакомо Казароли, попади ему в руки волшебное зеркало. Но оно исчезло, возмутив души лишь нескольких землян и сделав их планету неизбежной мишенью для грядущего нашествия.

Джин сама открыла дверь, и Мак-Гроу поначалу даже не узнал ее. Когда он видел ее, Джин, в последний раз, это была жизнерадостная девушка, подросток. Сейчас перед ним стояла взрослая женщина, лет на десять старше той Джин.

— Это вы? — чуть удивленно, но почти равнодушно сказала она.

— Можно мне войти, Джин?

Она не ответила, повернулась, пошла прочь от двери. Мак-Гроу зашел, захлопнул дверь. В комнате был лишь один стул. Джин села на кровать и застыла в какой-то неудобной позе.

Так она и просидела до конца их разговора. И такой она осталась в его памяти — словно больная птица на жердочке.

— Он правда погиб? — спросила Джин.

— Да.

— Вы не смогли его защитить? Или не захотели?

— Это имеет значение?

— Наверно, нет. Все его не любили, и вы в том числе.

— Почему ты так думаешь?

— Я когда вас увидела, подумала, что вы плохо к нему относитесь. А он… Он, по-моему, думал, что вы его друг и готовы отдать за него жизнь.

Дарби молчал. Если бы Эдик был так же проницателен, как Джин, Мак-Гроу тогда выдал бы себя одним взглядом. Но все сложилось иначе. Все… Когда он ехал к Джин, он хотел рассказать ей, что сделал с ним Царь и что он, Мак-Гроу, сделал с ним, он хотел сказать Джин, что она для него — последняя надежда вернуться к жизни и он любит ее, готов оберегать от всех, готов отдать за нее жизнь.

Но он встретился с другой Джин. И не знал, как к ней отнестись. Он чувствовал только, как неуместны были бы его излияния, как равнодушна она ко всему и ко всем. Легче было разбудить покойника, чем вернуть прежнюю Джин.

И потому он сидел и молчал. Ее это не тяготило. Она думала о чем-то — и Дарби казалось, что все эти дни после гибели Царя она думает об одном и том же.