Занятая работой, она чуть слышно напевает грустную мелодию с такими же грустными словами:

Она положила недоплетенный венок на колени и задумалась.

С тех пор как мы видели ее в застенке в самый расцвет девической красоты, она очень изменилась; но, впрочем, красота ее и доселе не утратила той обаятельности, которую дало ей жаркое солнце Украйны, а потом Крыма, только в глубине ее черных глаз светилось что-то странное, неуловимое.

Летнее солнце клонилось к западу и бросало длинные тени от деревьев и могильных крестов. Девушка взглянула на солнце.

— Скоро вечер, а никто не идет, — сказала она, разговаривая сама с собой, — я почти уже и венок сплела.

Она взяла венок и стала вплетать в него голубые колокольчики.

— На чьей могилке они выросли? Помню, помню, на могиле матери.

— Так… так… И я без матинки в Крыму привыкла.

Она, видимо, старалась что-то припомнить или отогнать от себя какую-то мысль.

— Да, да… Я не в Крыму, я не полонянка, не бранка… Мы скоро запалим костры и будем через огонь скакать… Только где ж кули соломы?.. Ах да! Еще рано: их ночью парубки воруют.

Она снова положила венок на колени и задумалась.

— Что это все чайки кричат? На море тихо, тихо, вон какое голубое море, а они кричат… Скоро мурза Карадаг воротится из Царьграда, и мы опять поедем в Бахчисарай… Сегодня не было тучек над Чатырдагом, для того и день хороший… Ах, как кричат чайки!

От монастырских келий тихо приближалась какая-то сгорбленная седая старушка. Увидев девушку, она ускорила шаги. Это была Родимица. Она казалась уже совсем дряхлой.

Девушка заметила ее и торопливо занялась венком.

— Ты что, доню, делаешь? — тихо и ласково спросила Родимица, подойдя к дочери.

— Венок заплетаю, — отвечала та, не поднимая головы.

— Для чего венок, доню? Себе?

— Себе… Завтра Купала.

— Правда твоя, доню: завтра у нас точно Купала (она боялась противоречить безумной дочери).

— Вот я себе венок и заплетаю.

— Заплетай, заплетай, дитятко, — с подавленными в горле слезами проговорила несчастная мать.

— И буду скакать через огонь.

— Так, так, дочечка…

— А зачем же солнце остановилось?

— Нет, доню, оно не остановилось, оно к закату идет.

Родимица опустилась на соседнюю могильную плиту и с глубокою грустью смотрела на дочь.

Девушка снова что-то припомнила и широко раскрытыми глазами смотрела куда-то вдаль. Вероятно, она припомнила то, о чем задумалась, и проговорила:

— А по калину мы не пойдем.

— По калину? Для чего, доню? — спросила мать.

— А татары в полон возьмут.

— Здесь, на Москве, дитятко, нет татар, — отвечала Родимица.

— Как на Москве? — испуганно спросила безумная.

— Да на Москве же, дитятко… Ведь ты теперь в Москве…

— В Москве! — с ужасом проговорила несчастная девушка. — Я не хочу Москвы! В Москве страшно… в Москве кровь, кровь, застенки!.. Я в Крым хочу, в полон! Там лучше!

Она бросила на землю венок и с безумным ужасом оглядывалась по сторонам.

— Могилы… кресты… кладбище… Здесь страшно!

Родимица подошла к ней и, тихо взяв за руку, стала крестить несчастную дочь.