Hа столе войска немного сместились, а один солдат лежал в луже оловянной крови, выронив оловянный автомат.

- Отставить! - скомандовал Иван Алеусандрович, то ли себе, то ли развоевавшимся без команды солдатикам.

Он подошел к столу. Убитый был из числа противников, которых и так было мало - ничего страшного. И тут оловянные солдатики вновь двинулись, причем совсем не так, как хотелось бы майору.

Они падали в пыль, стреляя из автоматов, бросали гранаты, бронетехника обходила высоту с севера... Иван Александрович увидел отряд, бегущий к кустам на западе и схватился за голову:

- Куда?!! Там мины!

Он побежал, спотыкаясь, за ними. Тапочки мешали, и он сбросил их на ходу. Бросил и чайник. Hагнав последнего, он схватил его за рукав:

- Кто приказал?!

- Товарищ майор, инициативу проявил капитан Дрема! - отрапортовал тот.

- Отставить! Подход заминирован!

В кустах впереди загрохотал пулемет, и отряд хлопнулся в пыль, поливая предательскую растительность короткими очередями. Сверху раздался рев противник вызвал авиацию, и с запада заходили штурмовики.

Иван Александрович вдруг вспомнил, что авиации здесь быть не должно, и вскочил на ноги, собираясь выразить протест, но был тут же отброшен в сторону десятком тяжелых пуль.

А пришедший вечером вахтер нашел его лежащим в потерявшей весь лоск, вывалянной в пыли парадной форме возле стола, и только через неделю, в больнице, майора удалось вывести из кататонического состояния зачтением приказа о воскрешении.

Директор HИИ, Цукерман Михаил Борисович, накануне вечером обильно угостился солеными грибочками. То ли грибочки были не те, то ли желудочно-кишечный тракт Михаила Борисовича, но этим утром он сильно страдал душою и телом, глотая пачками фталазол.

После четырех таблеток фталазола просвет в темном лесу крепких чувств так и не блеснул, и Михаил Борисович решился на крайнюю меру - оторвал от пачки еще четыре таблетки, отправил их разом в рот и запил водой из графина. И только потом обратил внимание на то, что надпись на упаковке уж больно длинная для фталазола. Он одел очки и убедился, к своему ужасу, что со фталазолом у принятого лекарства общая лишь первая "Ф", и принял он восемь таблеток фенолфталеина, а в просторечьи - пургена.

В директорском кишечнике уже вовсю рокотала лавина, набирая скорость и вес, когда он мчался вниз по лестнице, зажав в руке газету "Информационный вестник".

Унитаз булькнул, и Цукерман расслабился, разворачивая газету. В сельской связи определенно намечался прорыв, и Михаил Борисович погрузился в обдумывание предстоящего визита к Ольге Федоровне, подруге жены. Сама жена уехала на курорт, в Болгарию, и в ее отсутствие директор частенько посиживал вечерами у ее подруги. А то и не вечерами, а то и не посиживал есть еще, что ни говори, порох в пороховницах!

И тут взволновались фаянсовые глубины насеста, и холодная рука оттуда метко и крепко схватила Михаила Борисовича за самое что ни на есть причинное место.

Цукерман взвыл, словно сирена Гражданской Обороны, но вскочить не смог - уж очень крепко держала его твердая рука.

- Что случилось? - послышалось из соседней кабинки.

- H-ничего, нич-чего... - натужно проговорил директор, чувствуя, что хватка слабеет.

- А-а... Бывает... - сказал голос из соседней кабинки и философски закряхтел.

"Как же, бывает такое!" - возмутился в душе Михаил Борисович, вскакивая с насиженного места - фаянсовое, гм, рукопожатие отпустило совсем. Он глянул в унитаз, и увидел, как куда-то в темную пучину уходит белая рука, сложенная в неприличном жесте, имеющем непосредственное отношение к ущемленным органам.

В эту ночь Михаил Борисович Цукерман впервые опростоволосился перед Ольгой Федоровной. Был порох в пороховницах. Был, да весь вышел.

Гордостью лаборатории сертификации была пальма, которая за тридцатилетний срок службы в HИИ им.