Он скорее почувствовал вздох Эи, чем услышал его.

— Что там произошло? — спросил он. — На самом деле, а не то, что ты сказала остальным.

Эя наклонилась вперед. На мгновение Маати показалось, что она плачет, но тут она опять выпрямилась. Глаза сухие, подбородок выставлен вперед. Она вытащила из-под койки красивую шкатулку, сделанную из дуба, и протянула ему. Маати открыл ее, крышка повисла на мягких кожаных петлях. Внутри лежали шесть сложенных листов бумаги, зашитые по краям и запечатанные личной печаткой Эи.

— Ты не послала их?

— Про ярмарку все правда. Мы нашли ее. Она была не слишком хорошей, но хоть какая-то, так что мы остановились. И там повсюду были гальты. Они приехали из Сарайкета, так что, скорее всего, советники и двор все еще там. Но там были другие, повсюду. Те гальты, которые верят, что план моего отца сработает.

— Те, кто видит в нем выгоду. Работорговцы?

— Брачные посредники, — сказала Эя таким тоном, словно это было одно и то же. — Они ездят по предместьям и составляют списки мужчин, которые хотят, чтобы гальтские крестьянки стали племенными кобылами на их фермах. Восемь полосок меди, если хочешь, чтобы твое имя включили в список тех, кто поедет в Гальт. Или две серебра для другого списка, если хочешь, чтобы девушку привезли сюда.

Маати почувствовал, как живот скрутило. Это пошло дальше, чем он осмеливался думать.

— Конечно, большинство из них мошенники, — продолжала Эя. — Берут деньги у отчаявшихся людей и исчезают. Не знаю, сколько их там. Сотни, мне кажется. Но, Маати-тя, ты знаешь, что произошло той ночью, когда я уехала? Все гальты ослепли. Все, одновременно. Больше никто не беспокоится о том, что произошло с моим братом и девушкой, на которой он собирался жениться. Больше никто не говорит об императоре. Все говорят об андате. Они знают, что какой-то поэт пленил Слепоту или что-то в этом роде, и напустил его на гальтов.

Из комнаты словно выкачали воздух. Маати внезапно почувствовал себя на верхушке горы. Он дышал быстро и неглубоко, сердце стучало. От радости, страха или от обоих.

— Я понял, — сказал Маати.

— Дядя, они ненавидят нас. Все. Фермеры, торговцы и пастухи. Все эти люди думают, что у них могли бы быть жены и дети. И все женщины, которые считают, что могли бы иметь детей, о которых можно заботиться, даже если те выйдут не из их тел. Они считают, что мы украли их. Я никогда не видела большей ярости.

Маати почувствовал себя так, словно его ударили, словно он оказался в мгновении между ударом и вспышкой боли. Он что-то сказал, слова бессмысленно нанизались одно на другое, потом замолчал и спрятал лицо в руках.

— Ты не знал, — сказала Эя. — Она тебе не сказала.

— Это сделала Ванджит, — сказал Маати. — Она может все исправить. Я могу… — Он замолчал, пытаясь отдышаться. Он чувствовал себя так, словно бежал. Руки дрожали. Потом Эя заговорила спокойным и размеренным голосом, которым целитель объявляет о смерти:

— Второй раз.

Маати повернулся к ней, его руки приняла позу вопроса. Эя поставила руку на стол, страницы зашуршали под ее пальцами, словно песок по стеклу:

— Второй раз, Маати-тя. Первый с Ашти Бег, и вот опять… Боги. Теперь это все гальты.

— Именно поэтому ушла Ашти Бег? — спросил Маати. — Это настоящая причина?

— Она боится Ванджит, вот настоящая причина, — сказала Эя. — И я не смогла ее разубедить.