Данат попытался что-то сказать, в его глазах появилось смущение, потом беспокойство, а через какое-то мгновение — чуть насмешливая покорность. Ота взглянул на стражников, те отвели глаза. Паровые повозки фыркали и дрожали, сараи на них были больше, чем некоторые дома, в которых Ота жил мальчиком. В нем опять поднялся гнев. Но не на Эю, Маати или Идаан. В нем горел гнев на самих богов и судьбу, которые привели его сюда.

— Запад, — крикнул Ота. — Запад. Все мы. Вперед.

Через три ладони после полудня они проехали под аркой, которая отмечала край города. Мужчины и женщины выходили наружу и выстраивались на улицах, когда они проезжали. Некоторые приветствовали их, другие просто смотрели. Мало кто, подумал Ота, смог бы поверить, что старик, скачущий впереди, — их император.

В западной части города здания были более низкими и приземистыми. Здесь крыши крыли не черепицей, а слоями серого подмокшего дерева или кровельной соломой. Последние дома Сарайкета и дома ближайшего предместья были неотличимы друг от друга. Торговцы уступали дорогу, давая им пройти. Одичавшие собаки тявкали из высокой травы и бежали сзади, на расстоянии выстрела из лука. Солнце начало спускаться по своей арке, ослепляя Оту и заставляя глаза слезиться.

Тысячи маленьких воспоминаний хлынули в голову Оту, как легкие капли дождя после вечерней грозы. Ночь, которую он провел годы назад, когда спал в хижине, сделанной из травы и грязи. Первая лошадь, которую он получил, когда надел на себя цвета дома Сиянти и стал заниматься «благородным ремеслом». Тогда он путешествовал по этим самым дорогам. Только волосы еще были темными, спина — сильной, а Киян — самой красивой содержательницей постоялого двора в всех городах, в которых он побывал.

Они ехали, пока не наступила полная темнота, и только тогда остановились около какого-то пруда. Некоторое время Ота стоял, глядя в темную воду. Было еще не слишком холодно, и поверхность пруда не подернулась коркой льда. Спина и ноги болели так, что он не знал, сумеет ли заснуть. Мышцы живота запротестовали, когда он попытался нагнуться. Прошли годы с того времени, когда он ехал по любой дороге в чем-либо более быстром или более сложном, чем носилки. Он помнил приятное ощущение усталости после долгого дня езды, и нынешняя боль имела с ним мало общего. Ему захотелось сесть на холодную мокрую траву, но он испугался, не без оснований, что потом не сможет встать.

Стражники открыли печи паровых повозок и жарили над углями птиц. Меньший из двух сараев, стоявших на повозках, открыли. Там оказались туго скатанные одеяла, ящики с мягким углем и глиняные кувшины, на которых виднелись символы семян, изюма и соленой рыбы. Пока Ота глядел, из второго домика вынырнул Данат и встал в тени у конца повозки. Один из стражников начал песню, остальные присоединились. Ота сам всегда так делал, когда был другим человеком.

— Данат-кя, — сказал он, подойдя к сыну поближе, чтобы тот мог его услышать, несмотря на радостный хор его товарищей. Данат присел на корточки на краю повозки, потом сел. В свете топок сын казался чуть более глубокой тенью, лица не было видно. — Есть кое-что, о чем надо поговорить.

— Да, — сказал Данат, его голос вернул Оту в реальность.

Ота сел рядом с сыном. В левом колене что-то щелкнуло, но, поскольку особой боли не было, он не обратил на это внимания. Данат переплел пальцы.

— Ты все еще сердишься, что я поехал? — спросил Ота?

— Нет, — ответил Данат. — Это не… это не так. Но я не думал, что ты поедешь со мной или мы поедем на запад. Я подготовил собственный план, а ты поменял его.

— Я могу извиниться. Но это то, что надо было сделать. Я не могу поклясться, что Патай…

— Нет, я пытаюсь… Боги, — сказал Данат и повернулся к отцу.