— Твое сердце ослабло, — сказала Эя. — И здесь у меня нет ни трав, ни ванн, чтобы позаботиться о тебе.

Она сказала это усталым голосом, спокойным и ровным. Маати почувствовал, как с его губ исчезает улыбка. Он видел, как в ее глазах сверкнули слезы, капли еще не пролились, но угрожали. Он принял позу, отрицавшую все ее слова.

— У тебя плохой цвет лица, — сказала она. — И неровный пульс. Густая и темная кровь. Именно это я и делаю, дядя. Я нахожу больных людей, вижу признаки, а потом думаю о них и их телах. Я гляжу на тебя и вижу человека, чья кровь течет медленно и все больше замедляется.

— Ты все вообразила, — возразил Маати. — Я в полном порядке. Просто я плохо спал. Я бы никогда не догадался, что из всех людей ты ошибешься, приняв небольшую усталость за слабое сердце.

— Я не…

— Я в полном порядке! — крикнул Маати, ударяя по подлокотнику. — Мы не можем позволить себе бежать в зубы зимы. Ты больше не целитель. Это пройденный этап твоей жизни. Ты — поэт. Ты — поэт, который должен спасти города.

Он взяла его руку двумя своими. Какое-то время слышался только тихое ворчание огня и почти неслышный шорох ее ладони, гладящей его запястье. Одна из угрожавших слез упала, черная струйка потекла по ее щеке. Он и не знал, что она выкрасила веки.

— Сейчас ты и только ты, — тихо сказал он, — самый важный поэт. Самый важный из всех, что когда-то существовали.

— Я только женщина, — сказала Эя. — Я делаю все, что в моих силах, но я устала. И мир вокруг меня становится все темнее. Если я не могу позаботиться обо всем, я, по меньшей мере, позабочусь о тебе.

— Я буду в порядке, — сказал Маати. — Я уже далеко не молод, но мне еще далеко до смерти. Мы закончим твое пленение, и тогда, если хочешь, притащи меня к половине всех бань в Империи. Я подчинюсь.

Еще одна слеза появилась на ее лице. Маати взял рукав и вытер ее.

— Я буду в порядке, — повторил Маати. — Я буду отдыхать больше, если хочешь. Я буду считать, что мои кости сделаны из разваливающихся кирпичей и стекла. Но ты не можешь заботиться только обо мне. Все эти люди снаружи. Им нужна твоя забота. Не мне.

— Разреши мне поехать в Патай, — сказала она. — Там я смогу добыть травы.

— Нет, — сказал Маати. — Я не могу этого сделать.

— Разреши мне послать Большую Кае. Я не могу просто смотреть и ничего не делать.

— Хорошо, — сказал Маати, успокаивающе поднимая руки. — Договорились. Давай подождем до утра, и мы поговорим о Большой Кае. И, возможно, ты поймешь, что я только устал и мы сможем это пережить.

В конце концов она ушла, ни в чем не убежденная. Когда упала темнота, Маати обнаружил, что впал в безнадежность. Его окружал мир — тихий, спокойный и совершенно не знающий о нем.

Его сын мертв. Люди, которых он считал друзьями, стали врагами, а он сам — один из самых презираемых людей в мире. Эя ошибается, конечно. Он совершенно здоров. Но, когда-нибудь, оно может подвести. Все люди умирают, и большинство из них забыто. И немногих незабытых не всегда поминают добрым словом.

Он зажег ночную свечу, поднеся ее к очагу, воск шипел, падая на угли. Потом нашел свою книгу, сел поближе к решетке очага, открыл первую страницу и прочитал слова.

Я, Маати Ваупатай, один из двух оставшихся в этом мире людей, обладающих силой андата.

Это уже неправда. Сейчас есть три живых поэта, и один из них — женщина. Между тем мгновением, когда он в первый раз коснулся пером страницы, и этим, когда он читает ее поздним вечером, мир изменился.