— Значит ты не хочешь быть матерью? Если бы это стало возможно, ты бы не захотела?

— Боги, конечно не захотела бы. Я была бы ужасной матерью. Но я скучаю по ним. По моим маленьким ягнятам. И это приводит нас обратно к Ане-тя, верно?

Ота принял позу, просившую объяснения.

— Кто я такая, — спросила Идаан, — чтобы смеяться над любовью только потому, что она обречена?

Глава 22

За недели, проведенные в школе, Маати забыл, как мир расширяется во время путешествия, и как он сужается, если путешествуешь в компании. Жизнь в тех же самых стенах, в тех же самых садах, и окружение из тех же самых знакомых лиц начали раздражать его, но там можно было найти способ остаться наедине с тем, с кем хочешь. В дороге, когда они все ехали вместе, такая драгоценная возможность представлялась крайне редко.

С тех пор, как андат заговорил, ему не удавалось остаться наедине с Эей, или, по меньшей мере, настолько далеко от остальных, чтобы можно было рискнуть и поговорить. Он не хотел, чтобы обе Кае или Ирит знали о том, что произошло. Он боялся, что они что-нибудь такое ляпнут там, где Ванджит их услышит. Он боялся, что Ванджит узнает о словах андата и, испугавшись, сделает что-нибудь ужасное, якобы для защиты.

Он боялся, потому что боялся, и был наполовину уверен, что Ванжит об этом знает.

Они оказались в окрестностях реки раньше, чем он бы хотел; хотя он провел долгие дни и ночи в дороге в непосредственной близости с остальными, дни на лодке будут еще хуже. Ему нужно поговорить с Эей до этого, и все сокращающее время заставляло его беспокоиться.

Холод и снег еще не добрались до долины, ведущей к реке. Словно во время путешествия они вернулись в прошлое. К веткам деревьев, все еще пытавшихся сбросить с себя последние намеки на зелень, льнули листья — золотые, красные и желтые. Чем ближе путешественники приближались к воде, тем чаще попадались фермы и предместья. Дороги и тропинки начали идти вдоль ирригационных каналов, и стали появляться другие путники — по большей части местные, но попадались и жители больших городов. Маати сидел на передке повозки, натянув одежду потуже; он глядел строго вперед и пытался не смотреть туда, где андат мог бы поймать его взгляд.

Он настолько погрузился в политику и опасности их маленькой команды, что не видел гальтов до тех пор, пока его лошади почти не наступили на них.

Трое мужчин, ни один не старше тридцати зим, сидели на обочине дороги.

Они носили грязные халаты, которые когда-то были красными или оранжевыми. У самого высокого на плече висела кожаная сумка. При звуке колес они отошли на несколько футов от обочины и поднимались из высокой травы словно приведения из детской сказки. Синие глаза с серыми зрачками. Последнее время никто из них не брился. Изнеможенные лица по привычке повернулись к дороге. На них не было никакого выражения, даже голода. Маати не осознавал, что сдержал лошадей, пока не услышал голос Эи из кровати, устроенной на задке повозки. Он тут же остановился. Большая Кае и Ирит, ехавшие на лошадях, натянули поводья. Ванджит и Маленькая Кае подошли к краю повозки. Маати рискнул и бросил взгляд на Ясность-Зрения, но тот сидел молча и неподвижно.

— Кто вы? — спросила Эя на их языке. — Как вас зовут?

Гальтские приведения задвигались, их пустые глаза сконфуженно мигнули. Первым пришел в себя высокий с сумкой.

— Я — Джайс Ханин, — сказал он, говоря слишком громко.