— Я этого не знаю, — сказал Маати, наполовину стыдясь раздражительности, прорвавшейся в голос. — Я сказал только то, что не вижу в них изъяна. И я никогда не говорил, что его нет; только то, что я его не вижу. Кроме того, это может быть слишком близко к тому, что делали раньше. Я не хочу потерять тебя только потому, что какой-нибудь младший поэт Второй Империи уже пленил Сделать-Вещи-Правильными, Исправить-Сломанное или еще какую-нибудь идиотски-широкую концепцию вроде этих.

— Даже если они это и сделали, они не были обучены лечить. Я знаю такие детали работы тела, которые они не могли знать. Я могу привести состояние дел в такой положение, в котором оно должно быть. Я могу восстановить женщин, которых сломала Неплодная. Если бы мы могли только…

— Ты слишком важна.

Эя какое-то время молчала. Потом заговорила опять, тяжелым и горьким голосом:

— Ты понимаешь, что только сказал? Что другие не важны?

— Не «не важны», — сказал Маати. — Они все важны. Но не незаменимы. Подожди, Эя-кя. Наберись терпения. Как только у нас будет грамматика, которая, как мы будем уверены, работает, я не стану останавливать тебя. Но пусть первой будет кто-нибудь другая.

— Нет времени, — сказала Эя. — У нас всего несколько месяцев перед тем, как договор по-настоящему заработает. Может быть год.

— Тогда мы найдем способ двигаться быстрее, — сказал Маати.

Однако вопрос, как, преследовал его весь остаток ночи. Он лежал на раскладушке, ночная свеча почти разборчиво шипела и бросала призрачный свет на каменный потолок. Женщины, его студентки, вернулись в те помещения, которые Эя втайне снимала для них. Сама Эя вернулась в императорские дворцы, большие здания, предназначенные для Оты, а Маати лежал в почти полной темноте под складом. Сон ускользнул, и его сознание грызли проклятые вопросы о времени.

Ему уже пятьдесят девять. Отец был моложе, когда умер. В то время Маати был начинающим поэтом в селении дай-кво и не видел отца лет десять. Новость обожгла меньше, чем он мог предположить, не как свежая потеря, а, скорее, как напоминание о человеке, который уже страдал. Он умер от замедления крови, говорилось в письме, и Маати никогда не стремился узнать больше. Позже он обратил внимание, что спрашивает себя — сделал ли отец все, что хотел, гордился ли он тем, что его сын стал поэтом, сожалел ли о чем-то во время последней болезни.

Свеча почти догорела, когда Маати сдался и перестал надеяться заснуть. Снаружи певчие птицы уже приветствовали невидимый рассвет, но Маати им не радовался. Он зажег новую свечу, сел на гладкие каменные ступени и открыл маленький деревянный ящик, в котором лежало два действительно незаменимых предмета. Первый — портрет его сына, Найита Чокави, который он нарисовал по памяти. Маати, хотя и недолго, помогал растить мальчика, которого Ота — тот самый Ота, которому никакие правила были не писаны — привел в мир в Сарайкете и забрал из него в Мати. Второй — книга в черном кожаном переплете.

Маати открыл первую страницу и прищурился, стараясь ясно рассмотреть буквы. И не мог не вспомнить другую книгу — в коричневом, — которую ему подарили Хешай-кво и Бессемянный. Почерк Хешая был лучше, чем его, и он глубже чувствовал язык.

Я, Маати Ваупатай, — один из двух оставшихся в этом мире людей, обладающих силой андата. Поскольку учебники, по которым я сам учился, уничтожены, я попытаюсь записать здесь все, что знаю о грамматике и о формах мысли, при помощи которых андат может быть пленен и абстракция может быть сделана реальностью. И, вместе с этим, о моей ужасной ошибке, из-за которой мир все еще страдает.

Наполовину читая, он стал перевертывать страницы, случайно выхватывая особый поворот фразы, который ему нравился, или спотыкаясь о диаграмму или метафору, которая ему не удалась.