— Ана-тя, — сказал он. — Надеюсь, вы в добром здравии.

— Спасибо вам, высочайший, — ответила она настолько тихо, что Ота наполовину спросил себя, правильно ли он понял. — И вы тоже.

— Император, — сказал Фаррер Дасин на родном языке.

— Советник Дасин, — сказал Ота. — Вы были так добры, пригласив меня.

Кивок Фаррера ясно показал, что он предпочел бы этого не делать. Певцы достигли конца одной песни, слегка отдохнули, и начали следующую. Иссандра шагнула вперед, улыбнулась и положила руку на руку Оты.

— Простите моего мужа, — сказала она. — Он никогда не любил жизнь на борту. И семь лет пробыл моряком.

— Я этого не знал, — сказал Ота.

— Сражался с Эймоном, — сказал советник. — Потопил двенадцать их кораблей. Сжег их гавань в Катире.

Ота улыбнулся и кивнул. Интересно, как бы советник воспринял его историю, если бы Ота рассказал о том, как был рыбаком. Он решил не касаться этого предмета.

— Погода милостиво обошлась с нами, — сказал Ота. — Мы будем в Сарайкете до конца лета.

Судя по их лицам, он ляпнул что-то не то. Челюсть отца затвердела, его ноздри расширились. Улыбка матери потеряла острые углы, глаза стали печальными. Ана отвернулась.

— Давайте я вам покажу, высочайший, что они сделали с кухнями, — сказала Иссандра. — Это действительно замечательно.

После короткой прогулки по кораблю, Иссандра освободила его, и Ота отправился к предназначенному для него помосту. Другие гости прибывали с кораблей гальтов и утхайемцев, каждый новый гость приветствовал советника и его семью, потом подходил к Оте. Он ожидал увидеть разницу между ними: гальты, обиженные и полные с трудом контролируемой ярости, вроде Фаррера Дасина; его собственные люди — довольные перспективами, которые договор открывает перед ними. Вместо этого Ота увидел, что, пока гости приходили и уходили, пока подавали блюда, пока гальтские священники пели праздничные гимны, мнения гостей были более разнообразными и более сложными.

На церемонии открытия, разделение, однако, стало более ясным. С одной стороны платья Хайема, с другой — туники и халаты гальтов. Но очень быстро люди на палубе стали перемешиваться. Маленькие группы, часто не больше двух-трех людей, горячо говорили между собой. Натренированный взгляд Оты выхватывал пробные улыбки и почти кокетливый смех людей на грани переговоров. Вечерние свечи догорали и заменялись другими, вино, рыба, мясо и пирожные медленно прокладывали себе дорогу из очень умно устроенных кухонь к тихо колеблющейся палубе, и вот в глазах многих гальтов и утхайемцев вспыхнул блеск, который говорил о том, что они почувствовали возможность. Образовывались и распадались группы побольше, с равным представительством обеих наций. Ота чувствовал себя так, словно расшевелил грязный бассейн и увидел первые наброски новых форм, которые вода может принять.

Тем не менее, некоторые группы не менялись. Два объединения гальтов не шевелились и не допускали к себе тех, кто носил платье, а достаточно большой сгусток людей из городов Хайема сидел около дальних поручней, спиной к празднику, и их разговор почти демонстративно опирался на дворцовые позы, слишком утонченные, чтобы иностранцы могли их понять.

Женщины, отметил Ота. Люди его нации, чей гнев ясно выдавали их тела и речь, были женщинами. Он подумал об Эе, и холодная тоска коснулась его сердца.