Маати очень хотелось встать и закричать. Он мог стереть текст со стены, опять поговорить о пленении, в последний раз проверить ошибки. Ванджит начала декламировать, он никогда не слышал таких интонаций. Ее голос был негромким, упрашивающим, нежным. Маати сжал кулаки и промолчал. Эя, казалось, перестала дышать.

Звук голоса Ванджит наполнил воздух, раскатываясь так, словно здание внезапно увеличилось. Зазвучало эхо, настоящий голос Ванджит пошел на убыль. Слова и фразы голоса и эха сливались в одно, рождая новые изречения и значения. Переливы девичьего голоса гармонировали друг с другом, и Маати услышал третий голос, ни Ванджит и ни эха, глубокий и звонкий, как у колокольчика. Он декламировал слоги, заимствованные у слов пленения, создавая еще один уровень звука и замысла. Воздух сгустился, спина Ванджит — плечи сгорблены, голова опущена — казалась слишком низко. Маати почувствовал запах горячего железа или, возможно, крови. Сердце забилось от невыразимого страха.

Что-то пошло не так. Мы должны остановить ее, сказал он Эе, но, хотя почувствовал, как слова протрепетали в горле, он их не услышал. Закольцованный голос Ванджит создал зону молчания, и Маати был бессилен прорвать ее. Появился еще один уровень эха, слова, казалось, вылетали из Ванджит раньше, чем она произносила их, приходя из будущего. Лицо Эи, сидевшей рядом, побелело.

Голос Ванджит произнес одно слово — последнее в пленении, — и тут же все уровни эха и дюжины голосов слились воедино. Слово само ударило в колокол, столпотворение превратилось в единый гармоничный аккорд. Комната снова стала комнатой. Когда Маати встал, он услышал, как по камню прошелестел подол его платья. Ванджит по-прежнему сидела, наклонив голову. Перед ней не стояла никакая новая фигура. А она уже должна была быть здесь.

Неудача, подумал Маати. Пленение не получилось, и она заплатила цену.

Остальные тоже вскочили на ноги, но он принял позу, которая требовала от них остаться там, где они были. Он сам разберется в ситуации. Как бы плохо не было, это его дело. Живот скрутило, пока он шел к ее трупу. Он не раз видел цену неудавшегося пленения: всегда другая, всегда фатальная. И, тем не менее, ребра Ванджит поднялись и упали; она все еще дышала.

— Ванджит-кя? — не сказал, а прошептал он.

Девушка задвигалась, повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза сверкали от радости. Что-то корчилось на ее коленях. Маати увидел круглое мягкое тело, бочкообразные, наполовину сформировавшиеся руки и ноги, беззубый рот и черные глаза, полные пустого гнева. Человеческий ребенок, если не считать глаз.

— Он пришел, — сказала Ванджит. — Смотрите, Маати-кво. Мы победили. Он здесь.

Словно освобожденный от молчания словами поэта, Ясность-Зрения открыл крошечный рот и завыл.

Глава 11

Киян-кя…

Я смотрю на то, как долго я тащил на себе мир, — или думал, что тащил, — и спрашиваю себя, сколько раз мы должны учить те же самые уроки. Пока не выучим их, я имею в виду. И дело не в том, что я перестал беспокоиться. Боги знают, что по ночам я заползаю в кровать, почти готовый позвать Синдзя, Даната и Ашуа и потребовать от них отчета. Даже если бы мне удалось затащить их в мои комнаты, и они рассказали бы все что, видели и сделали, как бы это изменило хоть что-нибудь? Нужно ли мне меньше спать? Способен ли я перестроить мир своей волей, как поэт? Я только человек, какие бы смешные одежды они на меня не надели.