— Все хорошо. А теперь, когда я говорю с тобой, даже лучше. — Ее голос понизился до надрывного шепота. — Но, Джек, как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь!

— Мне тоже, милая. — Она услышала, как он опустил в аппарат монету. Там, в Египте, наверное, очень жарко. Кэти выглянула в окно и увидела на земле иней. Небо было темно-синим, а звезды, казалось, висели очень низко и светили неестественно ярко.

— У вас там, наверное, холодно, — произнес Джек.

— Очень холодно. Кажется, скоро пойдет снег.

— Я люблю тебя, Кэт. — Еще одна монета звякнула, упав в аппарат.

— А я люблю тебя. Почему мы говорим о погоде? — Кэти знала, что, положив трубку, вспомнит тысячу вещей, которые должна была ему сказать.

— Я люблю тебя и скучаю по тебе. И еще, Кэт, я очень тебя хочу. — Он на мгновение замолчал. — Прямо сейчас, прямо сию секунду. Я хочу тебя так, как никогда ничего не хотел в этой жизни.

Прежде чем Кэти успела что-то ответить, звонок оборвался. Она смотрела на трубку, пытаясь взглядом вернуть голос Джека и представляя, как он сейчас делает то же самое в Египте.

— Где ты, Джек? — на всякий случай спросила она, но трубка молчала.

Через некоторое время раздался стук в дверь и Реджи просунул голову.

— Ты уже закончила?

Кэти кивнула, но продолжала молчать.

— Сегодня Рождество, и мы только что разрезали торт. Хочешь кусочек?

— Да, конечно. Я уже иду. — Ей все-таки удалось поговорить с Джеком. Женихи и мужья многих тысяч других женщин сейчас находятся вдалеке от них, в другой части земного шара, и у них нет ни малейшей возможности позвонить своим любимым. Ей страшно повезло.

Барни писал Эми письмо. Он сидел у стола в своей комнате, в шинели и накинутом на плечи стеганом одеяле. Оно накрывало его почти полностью, но Барни все равно было холодно. За маленьким окошком без штор валил густой снег. Метель не прекращалась уже несколько дней.

По случаю Рождества пленным разрешили лечь спать в час ночи. Охранники только недавно угомонились во дворе. Несмотря на завывающий ветер и температуру ниже нуля, заключенные долго играли в снежки. Теперь Барни слышал лишь пение, доносящееся из столовой. Он тоже должен находиться внизу и вместе с товарищами петь рождественские гимны, а не сидеть, закрывшись в комнате.

Барни уже написал Эми, как сильно он ее любит, и поблагодарил за рождественскую посылку, прибывшую через Красный Крест. Она прислала шоколад, печенье, книги, блокнот, конверты, набор карандашей и точилку вместо пузырька с чернилами (которые могли бы разлиться и все испортить), поздравительные открытки и маленькие подарки от всех Карранов, а также от всех соседей по дому у Ньюсхэм-парка. Эми связала ему шарф, и сейчас Барни сидел и писал ей письмо, обмотав его вокруг шеи. На шарфе было много спущенных петель и узелков, но от этого Барни только больше любил жену и представлял себе, как она вязала, склонившись над спицами и прикусив нижнюю губу, как она делала всегда, когда пыталась сосредоточиться.

«И еще одна потрясающая новость, милая. Никогда не догадаешься какая. Эдди Фэрфакс уже не живет со мной в одной комнате. Он думает, что я не знаю, но мне известно, что он договорился с польским офицером поменяться местами. С тех пор сюда подселили еще двух французов, и теперь нам тут тесно, как сельдям в бочке. Наверное, Эдди просто не выдержал. Я все время был в плохом настроении и не хотел с ним разговаривать. Это верно. Но причиной моего плохого настроения было именно то, что я совершил для Эдди. Я не могу об этом забыть. Мне кажется, что все вокруг читают мои мысли и знают, что я сделал, и презирают меня за это. Что, если Франц Джегер проболтался и теперь эта новость расползается по Улью?»

Барни поднял голову от письма.