— Что, государыня сказывали тебе обо мне? — спросил я прямо.

И тут на меня вылили, причем, как я задним числом понимал, немало истины. Вот почему все «задним»? Нужно было что-то сделать, чтобы пьяные морды не кричали по кабакам глупости, посадить в тех кабаках своих людей, хотя бы. С деньгами нужно было аккуратно. А то получается, когда своим серебром дыры в бюджетах закрываешь, то никто не скажет «не нужно». Только станешь покрывать потраченное — казнокрад, однозначно. А тут еще и казаки. Да я же для общего дела, не собирался я смещать тетю, я и без того первый в очереди на престол, а Елизавета больна. Может, только немного я ускоряю процессы, но очень даже гуманными способами — жирная еда, да сладости без меры. Меня даже обвинили в намерении сломать устои Российской империи, в частности крепостничество, которое по исконно русскому общественному договору. Мол, крестьяне работают на бояр, а те их защищают и помогают. Больше всего зацепило императрицу мое безразличие к старообрядцам, что были у меня на службе. Я и не интересовался особливо, кто как креститься, а надо было.

— Что скажешь? Племянник? — закончила Елизавета и обмякла на кресле. Нет, она была в сознании, просто устала и удобно расположилась на мягком кресле, наплевав на какие-то условности.

— Неразумен я, государыня, хулы на тебя никогда не взводил, то, что бают в трактирах, так пьяное мужичье, придумывают себе небылицы, — сказал я и стал ждать своей участи, понимая всю несуразность оправданий.

Молчание было долгим, а потом Елизавета Петровна сказала:

— Перед тем, как взять престол своего отца, меня вызвала к себе Анна Леопольдовна и спросила, не замышляю ли я супротив ее. Тогда мы лили слезы, я клялась ей в том, что ничего не измысливаю… — государыня посмотрела мне в глаза. — В тот же день, но вечером, я поехала к преображенцам, и мы вошли во дворец и арестовали и Анну и ее сына Ивана. Нынче в гвардии неспокойно, понять нужно, как сладить все по-доброму.

— Я не собирался после ассамблеи ехать к преображенцам, или семеновцам, — сказал я, не отводя взгляда от пронзающих глаз императрицы. — Ты понимаешь, что то против меня наветы возвели? Настолько тебе нужны Шуваловы? Да я и примирился с ними. Как убедить тебя, что я верен твоему престолу?

— Не только в том дело, Петруша, не только в том. Мне нужно оградить тебя от зла, даже вопреки твоему желанию. Проверить все. Потому ты поедешь в Царское село и под охраной, что даст Алексей Разумовский, своих рынд отправишь в Ораниенбаум, или где они у тебя и живут. Скажу я, что ты устал, что пожелал вирши писать, али музыку, а ты и напиши, ведаю, умеешь. За ценности, спасибо, но и спускать все не мочно, Бестужев свой доклад предоставит, там и посмотрим, — сказала императрица и махнула Разумовскому.

Граф Алексей Григорьевич Разумовский, улыбаясь, подошел, и мы с ним, словно друзья, не проявляя никаких дурных эмоций, направились из бальных залов.

— Своих близких людей сбереги! — тихо сказал мне Разумовский, когда передавал сотне вооруженных до зубов казаков.

Это были запорожские казаки и рубаки из Черниговского полка.

Еще до моего отбытия на День Рождения Елизаветы Петровны, была договоренность с Шешковским на предмет, если меня вдруг, к примеру, оставят в Петергофе у подола юбки государыни. Я искренне надеялся, что большего наказания не случится. Но тогда я думал о наказании за действия против Шуваловых, а тут чуть ли не явная попытка государственного переворота инкриминируется.

Шешковский в случае моего исчезновения должен обеспечить себе безопасность в лагере подготовки казаков-диверсантов. Между тем, сбор информации, как и иные направления должны отрабатываться.