Изменить размер шрифта - +

Ого! Под охраной поедем!

— Это эскорт или конвой? — спросил я, но Альберт Павлович предпочёл промолчать.

Эдуард крикнул шофёру:

— Толя, давай следом!

Тот кивнул, смёл с водительского сиденья битое стекло и уместился за рулём, а паренёк-оператор растерянно оглянулся, но после отмашки Альберта Павловича присоединился к риковцам, нырнув в заднюю дверцу.

— В каком он состоянии? — уточнил куратор.

— В стабильно критичном, пожалуй, — без особой уверенности ответил я, поскольку случай был уникальным даже без всяких скидок на мой невеликий опыт. Тут и многомудрые профессора ответить бы затруднились. Особенно — многомудрые профессора.

— Сделай всё возможное, — потребовал куратор. — Он должен выжить!

Это замечание в корне расходилось с настроем Эдуарда, но я благоразумно промолчал.

Мы тронулись и вывернули со двора, тут и там продолжали постреливать пулемёты, в небо улетали росчерки трассеров, то и дело доносились отголоски взрывов, но я отмечал всё это лишь краем сознания, основное внимание уделяя поддержанию сердцебиения Горского. Даже с расспросами к Альберту Павловичу не приставал, хоть так и подмывало поинтересоваться новостями. Если в центральных кварталах республиканцы своих позиций не утратили и даже понемногу продвигались вперёд, то о положении дел в северо-восточных предместьях и на западном фронте оставалось лишь гадать.

Держимся или отступаем?

Наверное, я всё же рискнул бы отвлечься и справился об этом у куратора, но тот к разговорам определённо расположен не был — сидел прямой будто палка с неподвижностью восковой статуи.

Да оно и понятно! Мало того, что его прилюдно по носу щёлкнули, так ещё и прогнуться пришлось и не просто своими амбициями поступиться, а пойти на уступки в принципиальном вопросе. И дураку ясно, что Горского допросить не получится, просто Эдуард представит его захват результатом своей разработки.

И верно ведь — карьерист!

Вновь застрекотали пулемёты, понеслись в небо трассеры, подсветили низкие облака всполохи зенитных снарядов, и вроде бы я краем глаза даже промелькнувший над крышами домов крылатый силуэт разглядел за миг до того, как впереди грянул взрыв, и объятую пламенем головную машину выкинуло с набережной на лёд замёрзшего канала.

Вот дерьмо!

— Гони! Гони! Гони! — заорал в ухо шофёру враз очнувшийся Альберт Павлович. — Жми!

Да тот и сам не растерялся и утопил педаль газа, движок надсадно завыл, почудился запах раскалённого машинного масла, и автомобиль резко ускорился, а меня вдавило в спинку диванчика. Мы проскочили мимо пролома в ограждении набережной и понеслись дальше, следом мчал армейский вездеход. В небо били росчерки трассеров, низкие облака подсвечивали лучи прожекторов и разрывы снарядов, где-то в соседнем квартале рвались авиабомбы, фары выхватывали расстрелянные и сожжённые легковушки и грузовики, шофёр напряжённо пялился в затянутое трещинами лобовое стекло и крутил баранку.

— Налево! — скомандовал ему Альберт Павлович. — Уходи налево!

— В комиссариат по прямой! — отозвался дядька.

— Нам в больницу! У нас раненый!

Шофёр выругался, но на подъезде к очередной баррикаде заранее сбросил скорость, а потом повернул с набережной на мост через канал. Ушёл налево!

Сбоку мелькнул перегородивший проезд автобус с многочисленными дырами в бортах, у которого дежурили люди в военной форме и в штатском, мы проскочили мимо него и понеслись прочь, сзади гнал вездеход. В столице я нисколько не ориентировался, для меня весь дальнейший путь слился в бесконечное мельтешение многоэтажных домов с чёрными пятнами окон, широких проспектов и узких улочек, брошенных на обочинах машин и чуть реже — машин сожжённых, попадалась и подбитая бронетехника, но куда реже, нежели в кварталах, где шли столкновения с монархистами.

Быстрый переход