Через год Цезарь вернулся из Испании. Что он там делал? Этого никто не знал. Никто не пытался его осудить, но, вернувшись, он раздал все долги, и отныне уже никому не довелось давать ему в долг.

Светоний писал:

«Было доподлинно известно, что в Испании он получал от проконсулов и союзников деньги, которые настойчиво выпрашивал в качестве вспомоществования, чтобы отдать долги».

Впрочем, эти займы весьма условно можно было назвать долгом — деньги брались, но обычно никогда не отдавались.

Светоний добавляет еще: «Он ограбил немало городов в Лузитании, хотя жители почти не оказывали ему сопротивления и открывали ворота тут же, как только он подходил к ним».

Вернувшись в Рим, Цезарь нашел там Помпея.

Итак, два достойных друг друга противника столкнулись теперь лицом к лицу.

Посмотрим, что же произошло с Помпеем за то время, на которое мы его покинули, после его победы над гладиаторами.

XII

Победителю Митридата исполнилось тридцать девять лет, хотя все его друзья, а вернее сказать, подхалимы не дают ему больше тридцати четырех — возраст Александра Великого, когда тот достиг вершин своей славы. С этого дня начинается падение Помпея, слава же Цезаря будет только расти.

Раз Помпею тридцать девять — а Плутарх это уточняет, — тогда Цезарю тридцать три.

«К Помпею, — пишет Плутарх, — римский народ испытывал, по-видимому, те же чувства, какие эсхилов Прометей испытывал к Гераклу, своему спасителю, которого он приветствовал следующими словами: «Любимый нами сын враждебного отца».

За что же римский народ ненавидел Страбона, отца Помпея? Плутарх отвечает всего лишь одной фразой: «Потому что не мог простить ненасытной его скупости».

Итак, отец Помпея не устраивал римлянам игр, не накрывал публичных столов, не раздавал билетов на представления, что было непростительным проступком в глазах всех правителей мира, которые, возлежа под портиками, моясь в бане или попивая вино, постоянно говорили о политике. И действительно, ненависть была столь сильной, что они извлекли тело Страбона из костра, вспыхнувшего от молнии, и надругались над ним, как только могли.

Но, повторяем, сына они обожали.

Вот что говорит далее Плутарх на своем великолепном греческом:

«Никто из римлян, кроме Помпея, не пользовался такой любовью народа, которая возникла столь рано, столь стремительно возрастала и оказалась столь надежною в несчастиях».

Возможно, более всего подкупала римлян, этот чувствительный народ, красота Помпея, его внешность. У Помпея были идеально гармоничные черты лица, мелодичный голос, изысканные манеры, сочетавшиеся с открытостью и доброжелательностью. В повседневной жизни он вел себя сдержанно и взвешенно, был атлетически сложен, легко управлял своим телом, умел убеждать в речах, с легкостью одаривал, причем делал это так грациозно, что ничуть не оскорблял достоинства принимавшего от него любой дар. Волосы, которые он носил слегка зачесанными назад, и чарующий взгляд делали его похожим на Александра, точнее — на статую завоевателя Индии, сходство, льстившее молодому человеку и делавшее его узнаваемым в народе, так что однажды консул Филипп, произнося речь в его защиту, заметил с улыбкой: «Не удивляйтесь моему пристрастию к клиенту, это объясняется тем, что я, будучи Филиппом, люблю Александра».

Говорили о его сдержанности, умеренности во всем. Вот один пример. После очень тяжелой болезни врачи порекомендовали ему диету, позволили есть только дроздов. К несчастью, дрозд был перелетной птицей, а так как сезон перелета в ту пору еще не наступил, напрасно его слуги рыскали по всем базарам Рима.

— Да, ситуация безвыходная, — заметил один из друзей Помпея. — Дроздов можно отыскать только у Лукулла, у него любая птица — круглый год.