Свистит паровоз на вокзале Матабио, последние лучи солнца освещают ville rose, и в глазах Кима, глядящего на мой белый комбинезон, испачканный краской, вспыхивают теплые искорки.

— Бедный художник, — медленно произносит он, улыбаясь, — придется тебе вернуться к мамочке.

Когда-то, работая официантом в Барселоне, я получал заказы и иллюстрировал книги, но в Тулузе все сложилось по-другому — я устроился маляром, равно как и Денис; впрочем, это была неплохая работа, и я не жаловался.

— Увидимся, когда вернусь. Ведите себя хорошо, — говорит нам Ким, пряча документы за пазуху. — Честное слово, когда-нибудь плюну на все и заберу с собой маленькую Сусану.

— Ты что, спятил? Как ты перейдешь границу с больным ребенком? А вот привезти сюда мою Кармен и сына ты, наверное, сможешь; если поймешь, что все складывается удачно — действуй, я дам тебе денег на текущие расходы и еще кое-какую сумму для родителей.

Застегивая куртку, Ким размышляет.

— Если это не будет слишком рискованно, обязательно захвачу их с собой. Можешь на меня рассчитывать.

Денис протягивает ему письмо и пять тысяч песет — половину родителям, половину Кармен, — и друзья обнимаются, стоя посреди комнаты в потоке ослепительно алого света, который в эти часы врывается через балкон. Такими я их запомнил. В тот миг я испытал что-то вроде предчувствия: алое сияние словно вознесло их над полом; обнявшись, они думали, как это часто бывало в такие минуты, что, несмотря на все напутствия и добрые пожелания, они больше никогда не увидятся. В конце концов Ким берет начищенный и смазанный браунинг, приготовленный ему другом. Не могу в точности передать наставления Дениса о том, как нужно заботиться в пути о Кармен, чтобы она не сбила свои нежные ноги и не простудилась во время ночевок в горах под открытым небом, зато помню решительный взгляд Кима и его слова:

— Не бойся, я привезу ее живой и здоровой.

Ким идет к двери, и в этот миг черный кот, — я не уверен, что на самом деле видел, как он, мяукая, пересек комнату на мягких лапах, то есть я хочу сказать, что не помню, был ли он там в действительности, существовал ли на самом деле, — так вот, этот черный кот шмыгнул мимо него на балкон, а оттуда на улицу так неожиданно, что я едва не вскрикнул.

— Что с тобой? — удивляется Ким.

— Ничего. Галлюцинация.

— С каких это пор у тебя галлюцинации? — Он оглядывается, но ничего не замечает.

— Не обращай внимания, — отвечаю я. — Ступай, в добрый путь.

С балкона мы видим, как он удаляется по Рю-де-Бельфор в сторону вокзала, на нем замшевая куртка и коричневая шляпа. Он идет неторопливо, задумчиво держа сигарету во рту, засунув руки в карманы, словно на обычную прогулку по берегу Гаронны.

5

— Привет, привет! Вот уж не ожидала! Дай-ка мне руку, у меня соскочила туфля, — сказала сеньора Анита.

Мы столкнулись на углу, она покачивалась, стоя на одной ноге и держа туфлю в руках. Потом вдруг ухватилась за меня, отчего я выронил папку и коробку с карандашами; от нее шел сильный запах перегара. Она улыбалась, на зубах виднелась губная помада. Я только что вышел от Сусаны, было начало девятого, и, несмотря на шерстяные перчатки, мои пальцы коченели от холода. Сеньора Анита шла со стороны улицы Сальмерон, возвращаясь из кинотеатра «Мундиаль», и, должно быть, посетила не менее дюжины баров. Опираясь о мою руку, она тщетно пыталась надеть туфлю, но оступилась и упала на тротуар, больно ударившись коленкой и едва не разбив себе лицо. Я помог ей присесть на ступеньку. Она задрала коленку и, пригнув голову, принялась ее изучать: на чулке красовалась дыра размером с яйцо.