Золушку в качестве узницы держат в собственном доме и обращаются с ней так, словно она рабыня. После смерти отца девушка подвергается физическому и психологическому издевательству со стороны мачехи и сводных сестер.

Склонная к садизму маньячка насильно держит Гензеля и Гретель в дремучем лесу, пугая брата и сестру тем, что в ближайшем будущем она собирается зажарить их живьем, а потом устроить пир каннибализма.

Красная Шапочка идет в лес повидаться с престарелой бабушкой, но потом выясняется, что дикий зверь-изувер сожрал ее живьем.

Таковы сказки.

Моя собственная история похожа на них.

Лесли была… есть… Старшенькая. Упрямая и милая девочка. Маленькая мятежница. Она любила танцевать. Она обожала музыку.

Лесли любит музыку.

Кто бы мог подумать, что выбор грамматических форм может превратиться для человека в пытку? Прошлое время или настоящее? Для большинства людей выбор времени глагола — сущая безделица, а вот меня необходимость сделать этот выбор может довести до слез, до грани душевного изнеможения, до края, за которым — самоубийство.

Лесли была… Лесли есть… Разница для меня заключается в жизни или смерти дочери.

Лесли — жива.

Она была моей дочерью.

Она пропала 28 мая 1986 года. С тех пор прошло четыре года. Никто ее не видел. Никто о ней ничего не слышал. Я не знаю, жива ли она… Была она или есть…

Если я остановлю свой выбор на прошедшем времени, то это будет означать, что я смирилась с ее смертью. Если я предпочту настоящее время, то тем самым обреку себя на бесконечные пытки надеждой.

Я живу в преддверии ада. Жить здесь очень тяжело. Я все отдала бы за возможность уехать отсюда или по меньшей мере забыть об аде в моей душе.

Мне просто необходимо забытье, какой-никакой катарсис, чтобы очистить то нагромождение токсических отходов, что остались после постигшего меня горя. Мысль о катарсисе вызвала к жизни искру, которая побудила меня начать писать эту книгу. Что, если поделиться своим жизненным опытом с миром? А вдруг это обезопасит яд, которым пропитаны мои воспоминания? Это все равно что бросить спасательный трос утопающему в бурлящих водах паводка.

Впрочем, как бы ни был крепок брошенный мне спасательный трос, я все равно не смогу выбраться на сушу. Я — мать без вести пропавшего ребенка.

Работа вымотала Лорен до предела. На написание трех страниц ей понадобилось шесть часов. Иногда ей казалось, что каждое слово приходится силком вытаскивать из вязкой черной смолы собственных чувств. У женщины было такое ощущение, будто она пробежала марафон, после которого хочется побыстрее сбросить с себя пропитанную потом одежду и смыть под душем дорожную пыль. Она сохранила написанное на дискете, а затем выключила компьютер.

Лорен и ее младшая дочь Лия переехали в Оук-Кнолл чуть больше месяца назад. Как же много времени отняла у нее борьба с собой! Вечные отсрочки того момента, когда надо будет усесться перед компьютером… До сих пор одна часть Лорен то и дело поднимала панику, неистово крича о том, что еще слишком рано, что она не готова. Каждый день Лорен представлял собой борьбу не на жизнь, а на смерть между потребностью жить дальше и страхом перемен, между жалостью к самой себе и отвращением, вызванным в ней этой жалостью.

Отъезд из Санта-Барбары был продиктован острой необходимостью удалиться — как в прямом, так и в переносном смысле этого слова — от места преступления. Ей казалось, что на расстоянии она сможет взглянуть на происшедшее чуть отстраненно. Кроме того, Лорен надеялась, что, написав в книге о случившемся, она если не обретет душевное спокойствие, то по меньшей мере смягчит свои страдания, сумеет принять то, что произошло, и наконец-то смирится с ним.