В лаборатории находился изобретенный Барченко прибор, наглядно демонстрирующий материальность мысли. Внутри тонкого стеклянного колпака, из которого полностью выкачан воздух, каплей дамар-лака подвешена сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укреплена тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распушена тончайшая нить гигроскопической ваты. Желающие могли сосредоточить взгляд на клочке ваты и убедиться, что стрелку можно повернуть взглядом.

Но не только этими вопросами занимались в лаборатории. Барченко установил связи с хасидами, исмаилитами, мусульманскими суфийскими дервишами, караимами, тибетскими и монгольскими ламами, а также алтайскими старообрядцами, кержаками и русской сектой голбешников. Для этого ему приходилось вести переписку и часто разъезжать, используя каналы министерства иностранных дел и иностранного отдела ГПУ.

Полученные результаты держались в строжайшей тайне и докладывались лично Глебу Бокию. Все сотрудники были предупреждены о личной ответственности: «ничего никому и ни под каким предлогом, несмотря на звания, должности, возможные угрозы». А о том, что Глеб Бокий наделен особыми полномочиями и не любит шутить с такими вещами, знали все. Он организовал и курировал свое детище — Соловецкие лагеря особого назначения (СЛОН). Осужденных отправляли туда на пароходе, который носил его имя. Сотрудники, оглядываясь по сторонам, шутили, что их лаборатория в Москве является самой приближенной точкой к Соловкам.

Вскоре эта мрачная шутка оказалась реальностью. Двое сотрудников лаборатории неожиданно исчезли, а до оставшихся было в неофициальном порядке доведено, что у них был «слишком длинный язык». После этого даже шутки прекратились. Соловки — не самое страшное, что могло ожидать. Бокий входил в «тройку», которая во внесудебном порядке решала жизнь и судьбу арестованных ГПУ по политическим мотивам. Успешный эксперимент по устройству лагерей на Соловках решили распространить на всю страну, особое внимание уделив необжитым территориям Сибири и Заполярья, вновь поручив Бокию этим заняться.

Женя только теперь поняла, что Александр Васильевич молчанием о том, что она передала информацию Блюмкину, фактически спас ей жизнь. Она полностью отдавалась работе, чтобы хоть этим загладить свою вину. К концу года ее стали мучить тяжелые предчувствия. Она, не выдержав, поехала к Бениславской, но не застала ее дома. Соседи сказали, что Галя уехала отдохнуть.

Ранним утром за несколько дней до Нового года дороге на работу услышала от мальчишки-газетчика страшное известие. Ноги ее подкосились, хлынули слезы и она, купив газету, кое-как добрела до лаборатории.

Мельком взглянув на газету с траурным заголовком на первой полосе «Самоубийство крестьянского поэта в Ленинграде», Барченко сказал:

— Понимаю тебя, Женя. Я тоже узнал об этом сегодня утром… Это огромное горе для России, а для людей, которые знали его лично, — неизмеримо большее. Есенин был прекрасным поэтом, что бы ни говорили о его образе жизни. Мне его стихи очень нравились, а Наташа ими просто зачитывалась. Может, сегодня отдохнешь, побудешь с дочкой, успокоишься?

— Спасибо, Александр Васильевич. Мне будет легче на работе, чем дома, со своими мыслями. Знаете… — начала Женя и замолкла.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил Александр Васильевич, видя, что она побледнела.

— Нет… Потом… Я зайду к вам… Когда успокоюсь.

Барченко пожал плечами и скрылся в кабинете. Удивительно распорядилась природа: женщина гораздо тоньше, чувствительнее, но слезливее, и это делает ее менее подверженной стрессам, чем мужчину, переживающего боль внутри.