|
Достаю пачку сигарет и угощаю Григория. Он дивится сигарете с фильтром, но всё-таки берёт её и прикуривает. Потом он поднимает опустевший ствол-футляр от «мухи» и спрашивает: — Чем это ты его так? — Это, Гриня, называется противотанковый гранатомёт одноразового действия, — отвечаю я, затягиваясь, и предлагаю, — Пойдём-ка за нашими на станцию. А то они там все трофеи расхватают, и нам ничего не достанется. Григорий смеётся и вылезает из окопа. Я вешаю пулемёт на правое плечо стволом вперёд и быстрым шагом двигаюсь за бегущими к станции матросами. Когда мы туда приходим, там почти всё уже кончено. Только в здании станции и между вагонами ещё стучат редкие выстрелы. Два десятка обезоруженных офицеров стоят на перроне, подняв руки. Их охраняют четыре матроса. — Где комиссар? — спрашиваю я их. — Там, — машет один из них рукой вдоль эшелона, стоящего на первом пути. Платонова я нахожу возле платформы, на которой закреплён самолёт без плоскостей. Вглядываюсь и узнаю «Сопвич Е.1», знаменитый «Кемел». Один из лучших истребителей Первой Мировой войны. — А! Андрей! — обрадовано кричит Платонов, — Вот аэроплан, о котором я тебе говорил. Поможешь нам собрать его? Ты же лётчик. Я ещё раз внимательно осматриваю истребитель: — Собрать-то нетрудно. Трудно будет его в воздух поднять. Даже не трудно, а просто невозможно. — Это почему? Я показываю на развороченный крупным осколком нос самолёта: — Один из цилиндров срезан начисто. Вряд ли вы сможете найти мотор, и не думаю, что англичане согласятся вам его поставить. Так что, лучше его сжечь. — Эх, Тарасенко! Как он неаккуратно! — сокрушается комиссар. Я смотрю на две разбитые трёхдюймовки и мысленно преклоняюсь перед высоким мастерством рыжего комендора. Это же суметь надо: одиннадцатью снарядами два орудия подбить! Да ещё при том, что они тоже не молчали, а долбили по нему. — Брось жадничать, Петрович! — говорю я, — Какие у вас потери? — Трое убитых и восемь раненых. — Во! С такими потерями станцию взять, захватить орудие и три пулемёта, взять два десятка пленных! А ты ещё об аэроплане разбитом сокрушаешься и Тарасенко укоряешь. Да его за такую работу награждать надо! — Не знаю, как Тарасенко, но без тебя мы бы не только станции не взяли, но и фронт вряд ли удержали бы. Так и напишу в донесении в штаб фронта. — Ага! Заодно объяснишь им, откуда я взялся и куда делся. Вот веселье-то там будет! А уж репутацию ты себе заработаешь! — я качаю головой. Платонов мрачнеет: — В самом деле, не только не поверят, но и подумают, что я либо умом повредился, либо крепко отметил взятие станции. Кстати, ты определился, куда тебе сейчас идти? Смотрю на искатель. Луч показывает на мастерскую. — Туда, — показываю я рукой. — Как у тебя со временем? — Сам знаешь, времени у меня, хоть отбавляй. Спешить мне некуда. — Тогда, погоди часок. Братки здесь цистерну спирту реквизировали. Победу спрыснем и на посошок примешь. Идёт? — Что, целую цистерну? — Да брось ты! Ну, задержишься? — Задержаться-то можно. |
