Уловив в голосе Мака насмешку, она настороженно посмотрела на него.

— С огнем играешь, — бросила Кимберли.

— Полезешь за ножом? Весь день только и жду этого.

— Не хочу разочаровывать тебя, но жалею, что взяла нож. Он стирает кожу на бедре, и это очень неприятно.

— Может, снимешь? С удовольствием помогу.

— О Господи.

Кимберли провела рукой по коротким волосам. Ладонь стала мокрой, соленой, противной. Вид у нее, должно быть, жуткий. А он все равно флиртует с ней. Ненормальный, и все тут.

Кимберли взглянула на солнце. С того места, где стояла она, было едва видно, что оно клонится к закату. Странно, но здесь легко не заметить прихода ночи. Деревья покрывали тенью почти все вокруг, а температура все не понижалась. Однако солнце заходило, было уже поздно.

— Остается мало времени, — заметила она.

— Да, — согласился Мак.

— Нужно идти.

Кимберли собиралась сунуть бутылку с водой в рюкзак, но Мак удержал ее руку.

— Попей еще.

— Я только что пила!

— Мало. Выпила около литра. Ты ведь слышала Кэти Лэвайн. В этих условиях через час у тебя выйдет с потом никак не меньше. Пей еще, Кимберли. Это важно.

Пальцы его продолжали держать ее руку. Не стискивали не оставляли синяков, и все-таки она очень остро ощущала его прикосновение. Кончики пальцев Мака были огрубевшими, ладонь влажной, возможно, такой же потной, как он весь, как вся она. Кимберли не отстранилась.

И тут впервые…

Ей захотелось приблизиться к нему и поцеловать. Такого мужчину, должно быть, очень приятно целовать. Кимберли подумала, что он будет нежным, неторопливым. Поцелуй станет началом любовной игры, давно знакомой ему.

А ей?

Ей будет плохо. Кимберли понимала это и знала почему. В нем соединятся желание, надежда, гнев, тщетная попытка забыть о своем теле, избавиться от непреходящего беспокойства, омрачающего каждый ее шаг. Забыть на минуту, что здесь заблудилась девушка, и она очень старается найти ее, но, видимо, по-прежнему беспомощна. Она не спасла сестру. Не спасла мать. Почему же думать, что на сей раз будет по-другому?

Ей нужно очень много. У нее сильные желания, а Мак может смеясь прожить всю жизнь. Она же, наверное, так и умрет, не избавившись от страданий.

Кимберли отошла от Мака, взяла бутылку с водой и долго пила.

— В такое время, — сказала она, оторвавшись от горлышко — нужно иметь силы выкладываться.

А Мак приподнял брови.

— Думаешь, я слабый?

Кимберли пожала плечами.

— Думаю, что скоро стемнеет и нам нужно больше двигаться и меньше говорить.

— Кимберли, который час?

— Начало девятого.

— А где мы?

— Где-то на своем трехмильном участке.

— Милочка, мы спускаемся уже три часа. Спустимся еще нескольку, я тоже хочу увидеть, что за ближайшим поворотом. Как по-твоему, нам нужно завершить трехчасовой спуск и волшебным образом подняться к базовому лагерю за оставшийся до темноты час?

— Я… я не знаю.

— Это невозможно, — отрезал Мак. — Когда стемнеет, мы еще будем в лесу. Хорошо, что, судя по карте, мы недалеко от идущей на запад тропы. Мы осмотрим эту часть ручья, оставим метку, потом найдем тропу. Почва на ней тверже, и мы будем освещать дорогу моим фонариком. Это трудно и опасно, но не совсем безрассудно. Не думай, что я не умею выкладываться, милочка. У меня в этом побольше опыта, чем у тебя.

Кимберли кивнула. Мак, подвергавший их жизни риску, как ни странно, нравился ей из-за этого еще больше.

— Ладно. — Она поправила рюкзак и пошла по берегу ручья, бросив через плечо: — Старый хрыч.