Ее раздражение по поводу замечаний, которые позволил себе Томас накануне вечером, теперь казалось Агнесс совершенно неоправданным. Ей хотелось сказать ему об этом и поблагодарить за то, что он сделал и как изменил ее. Но Агнесс сдерживало присутствие помощника констебля. Она не могла заставить себя говорить на такую личную тему в присутствии постороннего человека. Придется подождать удобного момента, решила она.

Агнесс внимательно рассматривала чашу, ей показывали рисунки, но воочию она увидела изделие впервые. Ее размеры и великолепие отделки потрясали. Каждый дюйм поверхности был украшен красивым орнаментом — русалки, приглаживающие свои волосы; дельфины, выпрыгивающие из волн; тритоны верхом на дельфинах и большая фигура полуобнаженного Нептуна, которого везет пара большеглазых лошадей с раздувающимися ноздрями. Агнесс представила себе, как будет выглядеть чаша на большом банкете у сэра Бартоломео Грея, когда ее наполнят льдом и бутылками вина. «И в отличие от созданных мной изысканных блюд, — подумала она печально, — ее не уничтожат в течение нескольких часов. Если ее не украдут, она прослужит века».

Агнесс задумалась, производились ли какие-нибудь махинации с клеймами на чаше, чтобы избежать налогов. Но среди всех этих украшений разглядеть значки было невозможно. Ей хотелось спросить Томаса, где они находятся и не посмотрит ли он, все ли с ними в порядке. Но и здесь ей мешало присутствие помощника констебля — ее вопрос мог быть воспринят как подозрение, что Бланшары занимаются нелегальными операциями. Поэтому большую часть пути Агнесс молчала, удивляясь величию чаши для охлаждения вина и своим новым планам, на которые она никогда не считала себя способной.

Когда они приблизились к Чипсайду, Агнесс, откашлявшись, попросила остановить коляску и высадить ее. В ее голосе звучали мягкие нотки, когда она объясняла Томасу, что у нее срочное дело, с которым хотелось бы покончить, прежде чем она вернется на кухню.

— Что такое? Куда вы собрались? — удивленно спросил Уильямс.

— Я хочу зайти в дом на Братон-стрит, принадлежащий лорду Кэрью. По словам миссис Тули, Роуз работала там, прежде чем перейти к Бланшарам, — ответила Агнесс, торопясь поскорее уйти, раз уж она приняла решение.

Томас непонимающе смотрел на нее.

— Но зачем беспокоиться, когда чаша возвращена? Была ли Роуз в этом замешана или нет, теперь это не важно.

Агнесс огорчилась, услышав, как Томас повторяет то, что говорил Теодор. Она ждала от него другого.

— Чаша-то возвращена, но троих человек убили, — сказала она, с возмущением глядя на него. — И мы даже не догадываемся, от чьей руки они погибли. Я, к примеру, не успокоюсь, пока не узнаю, кто убийца.

Томас сурово посмотрел на нее:

— Но этим должен заниматься судья Кордингли.

Тут Агнесс повернулась к помощнику констебля, который развалился в углу и явно с открытым ртом слушал их спор.

— Сэр, — сказала она, — вы думаете, правосудие когда-нибудь узнает, кто убил подмастерья, кухонную прислугу и вора?

Помощник констебля, толстый мужчина с широким румяным лицом, ответил без малейшего колебания:

— Нет, мэм. Как подсказывает мой опыт, большинство убийц задерживает кто-нибудь из друзей или родственников жертвы, кто берет себе за труд их выследить. У правосудия слишком много других дел. Когда убивают богатых, шума больше, чем когда убивают нищих, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Агнесс снова повернулась к Томасу:

— Помнится, вы как-то сказали, что все мы иногда должны заниматься делами, которые напрямую нас не касаются, мистер Уильямс. Я никогда до сегодняшнего дня так не поступала, полагая, что мне сподручнее заниматься своими собственными делами, чем делами других людей.