|
— И нечего так на меня смотреть! Потому что я-то знаю, что это — самое важное в жизни женщины. Семья и дети! А вы, вертихвостки, до тридцати лет об этом и не думаете, а потом начинаете приглядываться, и глянь — оказалось, что все приличные мужчины уже разобраны. А те, кто остался, те либо уже побывали в неудачном браке и теперь их туда никаким калачом не заманишь, либо уж такое никудышное барахло, что детей от такого рожать нечего и думать. Вот тебе, Полина, сколько лет?
— А то вы не знаете? — обиделась я. — Ну скоро тридцать… — Вот и я о том же говорю, пора бы уже заняться поисками приличного человека! — Да где ж его найдешь-то? — вздохнула я. — Сами сказали, что все приличные давно уже разобраны… Я сменила тему: — А скажите… вот в нашем бизнес-центре есть… интересный такой мужчина, виски седые, одет прилично… часы опять же… — Эк тебя занесло! — Лизавета Павловна махнула рукой. — Это Катаев, фирма у него своя. Ну, тут тебе ничего не светит, не того полета ты птица, уж не обижайся. И вообще, он женат. — Да я ничего… так просто спросила. Тут, на мое счастье, явились остальные сотрудники и Лизавета отвязалась. Начальник уехал на какое-то важное совещание, и под эту марку я отпросилась у Лизаветы пораньше, так что была по указанному в листовке адресу ровно в шесть. Я подошла к двери, позвонила. И вздрогнула — потому что прямо у меня над головой раздался мужской голос: — Заходите, открыто. Я подняла голову и увидела прямо над дверью миниатюрную камеру и динамик. Ну да, конечно, уважающий себя коуч должен быть не чужд технического прогресса… Я взялась за дверную ручку. Дверь действительно была не заперта, и я вошла в квартиру. Или, может быть, студию — как там эти коучи называют свое логово… Я оказалась в коротком светлом коридоре, по стенам которого были развешаны картинки в узких металлических рамках. Картинки были странные: на каждой были нарисованы запутанные мотки ниток. Нитки были разные — белые и черные, синие и зеленые, — но все были ужасно запутаны. — Прямо по коридору! — снова у меня над головой прозвучал мужской голос. Ага, намекает, что нечего торчать в коридоре и разглядывать картинки… Для чего тогда их повесил? Я прошла по коридору до полуоткрытой двери, толкнула ее и оказалась в кабинете. Кабинет был большой, и все в нем было какое-то африканское. На полу была расстелена шкура зебры (надеюсь, не настоящая), на стенах висели резные африканские маски, несколько копий с очень широкими лезвиями, и даже голова обезьяны с вытаращенными глазами (наверняка стеклянными). Посреди кабинета, напротив входа, стоял массивный стол из черного дерева. На этом столе стоял обычный компьютер, рядом с ним — стаканчик с разноцветными карандашами и большой нож с широким лезвием и рукоятью из резной кости. Вряд ли этим ножом удобно точить карандаши… Вся эта экзотика так била в глаза, что я не сразу заметила хозяина кабинета. Тем более что он был какой-то неприметный: бледный, худой, с редкими прилизанными волосами неопределенного цвета. Только глаза были яркие и пронзительные. — Здравствуйте! — проговорил он. — Присаживайтесь! В отличие от внешности, голос у него был замечательный — красивый, выразительный баритон. Я села в глубокое кресло, обитое красной кожей. Он внимательно посмотрел на меня: — Ну, что же вас ко мне привело? — Я… — попыталась я начать. — У меня… Мне… — И кого же вы так ненавидите? — Что? — Я испуганно взглянула на коуча. |
