Джимми Сью устроилась на ночлег неподалеку от нашего костра, и тут я заметил, что мое религиозное рвение, некогда очень стойкое, стало давать трещины. Да что уж там, в ту ночь оно, можно сказать, рассыпалось прахом. Подождав, пока все уснут, я осторожно прокрался к ее ложу и, приподняв одеяла, забрался к ней. Губами я стал щекотать ее ухо, пока она не проснулась со словами:

– Неужто Иисус рехнулся?

– Не говори так, – сказал я. – У меня вся охота пропадает.

– Если Иисус пожелает, обязательно простит, – сказал она. – А не простит, все его заповеди ломаного гроша не стоят.

– С чего бы тебе поминать Иисуса? – спросил я.

– Ты и сам поминаешь, как представится случай.

– Выходит, представился?

– Я хочу сказать, что ни один мужчина, даже Иисус, время от времени не откажет себе в удовольствии. Как и я могу веровать, когда захочу. Так уж устроено. Если задумаюсь надолго, вижу, что это неправда, а если мимоходом, мне в самый раз.

– Даже не знаю, – сказал я.

– Хватит об этом, поцелуй меня, – сказала она. – И пусть Иисус придаст тебе сил.

С этими словами она повернулась ко мне, и мы поцеловались. Ее дыхание было чуточку затхлым, как, наверное, и мое. Но стоило начать тискаться, и я позабыл обо всем. И скоро наша одежда была скомкана под ее одеялами. Мы занимались этим, пока луна не спустилась с небес и не затеплилось утро. И хоть я считал себя уставшим, сил оказалось в избытке, разве что не повернулся язык возблагодарить за это Иисуса. Потом Джимми Сью сразу заснула, а я был так распален, что даже отбросил одеяло, открыв грудь предутренней прохладе. Пусть в тот момент мы шли по следу похитителей сестры, мне никогда еще не было так хорошо. И вода в реке Сабин, всегда мутно-коричневая, сейчас была в моих мыслях ярко-голубой, трава была зеленой даже зимой, ветер прохладным, земля цветущей и мягкой, а весь мир полон света. Просто волшебное ощущение. Я лежал и наслаждался, пока вдруг не нахлынули мысли о том, зачем мы здесь, и не унесли счастье прочь, а трава не пожухла, земля не затвердела и свет не померк.

Когда это случилось и я пришел в себя, то всего в каких-то тридцати футах по другую сторону костра увидел сидящего на свернутом одеяле Коротыша. Он подобрался к нам незамеченным. В руке его была книга, на носу очки, и, чтобы лучше видеть, он склонился поближе к огню.

Быстро натянув рубашку и штаны, извлеченные из-под одеяла, я встал и босиком прошел к нему, присев рядом на корточки.

– Мог бы хотя бы кашлянуть, – сказал я.

– Мог бы ударить в бубен и спеть пару песенок, но не хотел вас отвлекать, – ответил он.

– Только подглядывать не стоило, – сказал я.

– А что я мог увидеть, кроме одеяла, что ходило вверх и вниз. Я сел тут почитать книгу.

– Так ты читал, пока мы там это самое? – сказал я.

– Ну, признаюсь, поглядывал временами на тот случай, если одеяло сползет, да только опасался, не дай Бог, увидеть твою голую задницу вместо ее.

– Значит, проделать все тайком, как рассчитывал, не получилось, – сказал я.

– Вы двое шумели, как свиньи у корыта с кукурузой. Только Борову не рассказывай, ведь он считает себя верхом утонченности.

Я поглядел на пригорок, где устроились остальные. Там было тихо и, казалось, все крепко спали. В полутьме я даже различил бледную тень Борова под соснами. Сейчас он выглядел уютным.

– Теперь мне стыдно за то, что я сделал.

– А когда делал, стыдно не было?

– Даже не знаю, слишком увлекся.

– Увлекательных занятий, которые стоило бы избегать и о которых позже сожалеешь, хватает.