А однажды вечером, когда работа уже подходила к завершению, Бруно привычно глянул в окно, и все посторонние мысли как сдуло ветром. Возле здания Трибунала остановилась тюремная карета, и из нее вывели путающегося в собственных ногах Олафа.

— Я в туалет! — крикнул Бруно старикану и выскочил в коридор.

— Смотри недолго! — отозвался Комиссар. Бруно скатился по лестнице, выскочил во двор и метнулся к охранникам.

— Наконец-то вы его привезли!

— А что такое? — оторопели доминиканцы.

— У нас уже все свидетели по его делу собрались!

— Но его сначала положено оформить в тюрьму, — возразили монахи.

— Я сам оформлю, — отмахнулся Бруно. — Давайте я распишусь!

Доминиканцы глянули на выстроившуюся перед пересыльной тюрьмой очередь, затем на давно знакомого им шустрого писаря Трибунала и после секундного замешательства махнули рукой.

— Ладно, расписывайся…

Бруно выхватил у них сопроводительный лист, размашисто начертал «Руис Баена» и подхватил отца под руку.

— Олаф…

Мастер лишь мотнул головой, но продолжал смотреть вниз — под ноги.

— Он не слышит ничего, — пояснил один из собравшихся отъезжать на карете доминиканцев. — У него что-то внутри головы лопнуло.

Бруно глянул на вытекшие из ушей да так и присохшие на щеках струйки крови, стиснул зубы и силой потащил Олафа прочь от здания Трибунала.

Кампанию Инквизиции против «новохристиан» Томазо открыл сам — естественно, в один из еврейских праздников.

— Мир вам, — вошел он во главе двух дюжих охранников в первый же еврейский дом.

Они обедали — всей семьей.

— Мир и вам, сеньоры, — нерешительно заулыбалось в ответ еврейское семейство.

— А кто из вас Себастьян?

— Я, — привстал один, красивый парень лет семнадцати.

— Рубаха чистая… молодец, — прищурился Томазо, подошел ближе и принюхался. — И тело вымыл. В честь праздника?

— Да, — растерянно ответил тот и тут же спохватился: — Нет, что вы! Просто захотелось помыться, а рубаху мать постирала.

— А почему креста на груди нет? — не давая ему опомниться, поинтересовался Томазо.

Парень охнул и торопливо прикрыл рукой треугольник груди.

— Простите, я забыл.

Томазо понимающе улыбнулся, подошел к столу и пригляделся к блюдам.

— Конечно же, кошерное… и ты, как я вижу, тоже ешь…

Семья растерянно молчала.

— Ну что, — потер ладонь о ладонь Томазо, — собирайся, Себастьян, ты арестован.

— За что? — обмер тот.

— Как за что? — улыбнулся Томазо. — За ересь. Если быть совсем уж точным, за жидовскую ересь.

Он еще долго и с удовольствием наблюдал, как это работает — с точностью хорошо отлаженного часового механизма. Крещеные евреи, даже те из них, кто искренне принял Христа как Спасителя, прокалывались как раз на таких вот мелочах.

Стоило еврею помыться или надеть чистую рубаху, выпустить из мяса кровь или выбросить несъедобные с его точки зрения железы — и приговор был готов. В конце концов их начали брать даже за то, что новохристианин по умыслу или по ошибке поел мяса барана, зарезанного евреем, или по обычаю проверил остроту ножа ногтем.