|
Интенсивно жестикулируя, Дот что-то объясняла темноволосому парню, который нес большую картонную коробку. Взяв с журнального столика бинокль, Пиппа навела его на парня. Хм, он в джинсах и футболке с крупно написанным «Что?» на спине. Похоже, сынок-полуфабрикат все-таки вернулся к родителям… С Дот очень весело и разговаривать легко! Пиппа даже почувствовала себя другим человеком: для Дот Надо она существовала вне среды, семьи и окружения, просто подруга — и все. Еще несколько месяцев назад Пиппа скорее научилась бы летать, чем стала общаться с кем-то вроде Дот, ведь их с Гербом окружали активно пишущие авторы, критики и поэты. Однако в столь рафинированной компании Пиппа никогда не решалась расслабиться по-настоящему. Лишь с близнецами, когда они были маленькими, она не знала ни скованности, ни стеснения. Грейс с Беном не сомневались в ней ни секунды и называли «мамочкой». Они принимали ее такой, какая она есть, и сама Пиппа тоже. Но детки оперились и вылетели из гнезда. Время от времени они звонили и приезжали в гости, но прежней уверенности в их взглядах уже не читалось. Хотя Бен до сих пор относился к матери с нежностью и трепетом. Парень всегда довольствовался малым, ожидал многого и получал то, что ожидал. Кажется, он родился чутким, заботливым и надежным. С ним Пиппе было легко, удобно и спокойно. Зато Грейс получилась настоящей оторвой. В ее обществе Пиппа ощущала себя безмозглой болтушкой и мучилась из-за того, что подводит дочь собственной никчемностью. Увы, проблемы не ограничивались даже этим.
В раннем детстве капризная Грейс цеплялась за мать, как обезьянка. Любовь к Пиппе была эгоистичной и отравлялась духом соперничества. Брата-близнеца Грейс обожала, но материнским вниманием хотела наслаждаться одна. Вскоре после четвертого дня рождения малышка устроилась в ногах у Пиппы, раскрыла книжку и прочла вслух целую сказку. Молодая мать искренне удивилась: чтение девочка осваивала без особого желания и даже буквы повторяла через силу. Упившись триумфом, маленькая Грейс нахмурила лобик: «Теперь ты любишь меня больше, чем Бена?» Пиппа посадила дочь на колени и порывисто обняла, чувствуя, как угрызения совести отравленной иглой жалят сердце. Она ведь понимала, к чему клонит Грейс. В отдельные минуты, которые, к счастью, растворялись в безмятежном потоке повседневной жизни, бешеные вспышки дочкиной ревности казались высокомерными, деспотичными и даже отвратительными. Однажды, глядя, как корабль скрывается в океанской дали, Грейс заявила матери «Ты моя насколько хватает глаз!» Пиппа боялась себе признаться, что дочкино желание обладать ею полностью и всецело, будило воспоминания о другой любви, сладостной, убийственно страстной, которая в юности едва не разбила ей сердце. Ладно, неважно, зато какой замечательной выросла Грейс! Смелой, отважной, решительной! Иногда Пиппа осознавала, что тайком за ней следит, а порой в дочкиной страсти к приключениям и всему новому видела себя, вернее свою исчезнувшую много лет назад ипостась. Что же произошло? Как могла она так сильно измениться? Вспомнилось утро, когда, взглянув в зеркало, она заметила в золотистой пряди три седых волоска. Они показались чем-то неприличным, словно ежик лобковых волос, проступающий сквозь нейлон купальника. Сейчас без краски оттенка «палисандровый блонд» ее волосы были совсем седыми. Да, она спокойная, уравновешенная женщина среднего возраста, а Гербу уже восемьдесят. При мысли об этом Пиппу душил истерический хохот: что за ненаучная фантастика?! Прошлое все чаще заполняло ее мысли, смешиваясь с настоящим, как речная вода с морской. В гостиную вошел Герб, и Пиппа вздрогнула: — Ты что-то хотел? Сев на диван, Герб похлопал марокканскую подушку. — Как ты, милая? — спросил он. — В порядке. — Потихоньку привыкаешь к Старлей-виллидж? — Нужно придумать себе побольше занятий. |
