Нэля смотрит на него и начинает смеяться. Абзац начинается с того же, чем кончается предыдущий. Тип–топ, прямо в лоб, прыг–скок, на лужок. Стол накрыт заново. Как она быстро все делает. Быстро и красиво. Две чистых тарелочки да две чистых рюмочки. Початая бутылка водки. Жареная картошка прямо на сковороде. Свеженарезанный хлеб.

— Продолжим спаивание малолетних, — улыбается Нэля и разрешает: — Можешь выпить две рюмки. — А ты? — И я выпью две рюмки.

Она хорошо улыбается, у нее такая славная, добрая улыбка. Халат плотно затянут в талии, волосы еще не просохли после душа. Долой прическу, долой черное, переливающееся платье. Новый день, и все по–новому. — Ну что, — спрашивает она его, опустошив вторую рюмку водки, — будем спать? — Встает, идет к кровати, расправляет постель. Он сидит, смотрит на нее и чувствует, что все тело цепенеет, а сам он опять залит красной краской, все тот же дурацкий, красный вареный рак в эмалированном тазу. — Выключи свет, — не поворачиваясь, низко склонившись над кроватью, просит Нэля. Он на негнущихся ногах подходит к выключателю и щелкает им, а потом, не раздеваясь, идет к кровати. — Ты хоть разденься, дурень, — грубым голосом говорит Нэля. Он снимает трико, стягивает тесноватый свитер и садится на край постели. Слышно, как Нэля снимает халат. — Дай руку, — просит она. Он дает ей руку и чувствует, как она кладет ее себе на голую грудь. Наступает пауза.

Наступает пауза. Все остальное вспоминать запрещено! Большая табличка и на ней череп со скрещенными костями. Колдун племени арапешей накладывает инициационное табу. Гриф на папке: «Совершенно секретно! После прочтения сжечь!» Все давно прочитано, а значит, уже сожжено. Невинность теряют один раз, «Вот ты и мужчина», — тихо шепчет на ухо Нэля. Что ответить на это?

Они засыпают. Сколько себя помнит, всегда спал один. Теперь это время прошло, теперь он мужчина. Он спит рядом с ней, она голая и теплая, от нее пахнет любовью, потом, алкоголем, шампунем от свежевымытых волос и чем–то еще. Он не знает, чем пахнет от него, будем считать, что тем же и так же. Засыпает быстро, но сон слаб и некрепок. Мешает спать ее тело, мешает спать то, что только что было между ними. Раз–два–три-четыре, считать слонов, как в детстве. Один слон, два слона, три слона, четыре слона, так надо хотя бы до ста. Нэля спит, похрапывая, посвистывая, крепко прижимая его голову к своей груди (можно описать эту картинку в подробностях, но лучше опустить). От ее руки затекают шея и затылок, но он боится потревожить ее, вспугнуть похрапывающий и посвистывающий сон. Пять слонов, шесть слонов, семь слонов… На восьмом он наконец–то засыпает, а просыпаются они ближе к обеду и долго смотрят друг на друга в глаза. Пауза повторяется, через полчаса она опять гонит его в душ.

— Вот ты и мужчина, — тихо говорит ему Нэля, когда они садятся пить чай перед его уходом. — Ты счастлив? Ты будешь любить меня?

(— Зачем тебе это надо? — спросил бы он сейчас. — Ведь ты же просто ненормальная шлюха, шлюха и нимфоманка, гетера с бисексуальным уклоном. Женщина с далекого греческого острова. Избалованная порочная кукла, от тоски и безделья затащившая меня в постель. — Зачем ты притащила его? — спрашивала в коридоре рассвирепевшая подруга.