Дмитрий Дудко. Чеченец на баррикадах
Весенним днем 1844 года владикавказский поезд прибыл на Константиновский вокзал Города Святого Петра. Из вагона вышел чеченец — низенький, сухопарый, широкоплечий. Загорелое лицо обрамляла черная борода. Красная черкеска и бешмет были местами аккуратно заштопаны, но шашка, пистолет и кинжал блестели серебром. Из-под бурки выглядывала превосходная тульская винтовка. На груди красовался Георгиевский крест и две медали. Крест был «с джигитом», а не с орлом, какой часто давали мусульманам. Чеченец звался Казбек Малсагов и приехал поступать на службу в Американский корпус к фельдмаршалу Пестелю. Горец вышел на привокзальную площадь. С пьедестала ее окидывал взглядом бронзовый Царь-Освободитель Константин, развернув перед собой план железной дороги, названной его именем. У пьедестала пристроились два лоточника, торговавшие гравированными портретами декабристов. У молодого веснушчатого парня были разложены одни республиканцы: американский правитель Рылеев, тобольский — Волконский, иркутский — Лунин, оба гетмана — Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, кавказский правитель имам Шамиль, полковник кавалергардов Анненков, усатый Якубович на слоне среди бородатых сикхов. И, разумеется, князь Пестель-Цареградский — штурмующий Константинополь и Хиву, встречающийся с эмиром в Чарджоу, принимающий капитуляцию британцев в Кабуле, рубящийся с ляхами и горцами. У степенного бородатого торговца, наоборот, лежали одни конституционалисты: премьер Никита Муравьев, председатель Народного Веча Батеньков, военный министр Трубецкой, адмирал Бестужев, столичный правитель Михаил Муравьев (прозванный мужиками Вешателем), московский — Пущин. — И чего ты, Степаныч, одними муравьистами торгуешь? Вон как республиканцы бойко идут, — сказал парень. — Разбойники они все. И гуляки навроде тебя, Ванька. Ты что заработаешь, то и пропьешь да с девками прогуляешь. А я, слава Богу, не в услужении, и недоимок за мной нет. Наживу пятьсот рублей, так и голос получу. — А у кого пяти сотен нет, что, не люди? Мужики хоть одного выборщика от пятисот человек шлют, а мастеровые или торговцы вроде нас — ни одного. — Правильно говоришь! — поддержал его кавказец. — В нашем вольном обществе пятьсот душ — у нас один голос. У князя Атажукова тоже один голос. Зачем так? У нас в горах земли мало, и та плохая. Хорошая земля на равнине, у князя Атажукова. Зачем ему столько земли? Чтобы его сын, бездельник Азембек, мог кутить в Петрограде? Аллах людей равными создал. Пусть князь отдаст половину земли, а лучше — всю землю, и мы никого не станем грабить. Голос у чеченца был зычный, и вокруг них собралась небольшая толпа. — Верно! Чечен, а все понимает. — Я не совсем дикий! — улыбнулся горец и подозвал мальчишку-газетчика. — Эй, малец! Давай «Русскую правду». А «Северной пчелы» не надо, там одна брехня. К чеченцу подошел хорошо одетый человек лет тридцати, с высоким лбом и непокорными вьющимися волосами. Под руку он держал красивую молодую женщину тех же лет. — Салам алейкум, Казбек! — Алейкум салам, Тарас! Чеченец и малоросс крепко обнялись. С Пестелем они прошли от Хивы до Кабула, а неуемный Тарас в поисках вдохновения добрался с Якубовичем до Пенджаба. — Знакомься, кунак: супруга моя, княжна Варенька Репнина. — И я женился. Моя Патимат — не княжна, но все же дочь узденя. Говорят, ты у самого Пестеля невесту отбил? — Павел Иванович — благороднейший человек. Если бы не он — этому браку не бывать. Все-таки княжна — и бывший крепостной, — сказала Варенька. — Я теперь совсем паном стал, — улыбнулся Тарас. |
