Лавджой прокашлялся.
— К сожалению, милорд, я не уверен, что этих улик достаточно для того, чтобы прибегнуть к столь решительным действиям в такое непростое время.
Джарвис поднял голову, глаза его сузились, мясистое лицо покраснело еще сильнее. Он пригвоздил Лавджоя к месту жестким взглядом.
— Недостаточно? Господи, что же вам еще надо? Очевидца?
Лавджой сделал вдох, чтобы успокоиться.
— Я согласен, что улики, указывающие на виконта, лежат прямо на поверхности, милорд. Но мы почти ничего не знаем об этой женщине. Мы даже не знаем мотивов убийцы.
Умело открыв табакерку одним толстым пальцем, лорд Джарвис захватил понюшку и вдохнул ее.
— Она была изнасилована, разве не так?
— Да, милорд.
— Ну вот вам и мотив.
— Возможно, милорд. Но жестокость нападения подразумевает такую ярость, возможно даже душевную неуравновешенность, что выходит далеко за рамки полового влечения.
Джарвис захлопнул табакерку и вздохнул.
— Увы, такие взрывы ярости довольно привычны в среде нашей молодежи, которая служила стране и королю на войне. Насколько я знаю, Девлин убил как минимум двоих по возвращении с континента.
— Это дела чести, милорд. И его противники были ранены, а не убиты.
— Тем не менее тенденция очевидна.
Его милость подошел к окну, выходящему на террасу внизу, постоял немного, заложив руки за спину. Лицо его было нарочито сдержанным, словно полное глубокой задумчивости. Заговорил он не сразу:
— Вы сложный человек, сэр Генри. Уверен, мне не надо вам объяснять, что значит, когда сын выдающегося пэра, члена правительства, Бог ты мой, замешан в таком преступлении. Если увидят, что мы медлим, — он широким жестом показал точеной рукой в сторону улицы, — если толпа решит, что появление на свет в привилегированной семье дает право насиловать, убивать и совершать святотатства… — Джарвис осекся, опустив руку. Голос его упал до глубокого, торжественного шепота. — Я был в Париже в тысяча семьсот восемьдесят девятом, вы знаете. Никогда этого не забуду. Кровь ручьями по улицам. Отрубленные головы на пиках. Знатные женщины, которых орущая толпа выволакивает из карет и раздирает в клочья. — Он помолчал, внезапно острым взглядом пронзив Лавджоя. — Вы хотите, чтобы такое случилось и в Лондоне?
— Нет. Конечно нет, милорд, — торопливо ответил Лавджой.
Он чувствовал, что им манипулируют, догадывался, что в деле существует подоплека, которой он, простой судья-магистрат, никогда не увидит. Он все понимал, но не мог избавиться от холода, объявшего его душу, от тошнотворного чувства опасности, скрутившего все его нутро. Любой англичанин больше всего на свете боялся того, что бесконечная, безудержная, безумная бойня Французской революции когда-нибудь перемахнет через Ла-Манш и уничтожит все, чем он дорожит.
— Если лорд Девлин действительно невиновен в этом ужасном преступлении, — продолжал Джарвис, — он в должном порядке будет оправдан и освобожден. Важнее всего сейчас показать, что мы действуем. Мы живем в тяжелые времена, сэр. Новости с полей войны неважные. Народные массы недовольны и озлоблены, радикалы легко могут подхлестнуть их. Поскольку здоровье его величества вряд ли исправится, а билль о регентстве уже лежит перед Парламентом, сама стабильность государства находится под угрозой. Мы не можем проявлять нерешительность, колебаться и тянуть время. Принц Уэльский хочет, чтобы Девлин был арестован еще до вечера. — Джарвис замолк. — Я уверен, что могу положиться на вас. Вы сумеете уладить ситуацию с требуемым тактом и осторожностью.
Всегда нелегко доставлять пред очи правосудия членов аристократических семейств. |