Я люблю темноту и прохладу, но терпеть не могу подвалов, а потому еще несколько лет назад оборудовал мансарду не только плотными ставнями, но и водяным охлаждением крыши по капиллярному принципу. Как в глиняных кувшинах. Впрочем, ставни обычно закрыты только на дедовой половине, статус человека обязывает к определенной открытости. А вот охлаждение работает — в лаборатории куда менее жарко, чем снаружи.

— Поцелуй меня…

Короткий смешок.

— А зачем?

— А просто…

Жаркий шёпот, приглушённая возня, снова короткий смешок. Ощущение дежавю настолько острое, что на мгновение даже перебивает ставшую уже привычной апатию, вызванную неотступающей жарой. Но лишь на мгновение. Тем более что дальше, на полувздохе:

— Ференциата…

И снова смех — легкий, почти беззвучный.

Замираю у самой двери, на предпоследней ступеньке. Мне отчетливо видно их на фоне светлого окна. А вот им меня — нет, потому что сидят они боком ко входу и куда больше увлечены друг другом, чем тем, что происходит вокруг. И сидят в моем любимом кресле, разумеется, где же еще. Оба! Можно подумать, деду мало его качалки на его половине. А еще предки называется! Другие к чужим любимым вещам куда трепетнее относятся, вот я, к примеру, на его качалку никогда своей задницы не водружал. Не покушался даже. Уважал потому что. Чтил. Проявлял и так далее.

Впрочем… о чем это я?

Они.

В моем (моем!!!) кресле.

Оба.

Два силуэта, слившиеся в один, на самом деле слившиеся, не фигурально выражаясь. Какая уж тут фигуральность, когда вот оно! Одно это уже может выбить из колеи. Но не сейчас. Сейчас куда важнее, что они…

Разговаривают.

Мир перевернулся. Небо обрушилось на землю. И вышли со дна моря чудовища, и улеглись рядом с безобиднейшими тварями земными. Я был настолько ошарашен, что поначалу не поверил своим глазам. Решил, что ослышался. Обознался. И это вовсе не они. Наверное. Это не дед с бабушкой, это просто не могут быть они, это какая-то совершенно другая пара. Зашли в гости, и устроились в моем (моем!) любимом кресле. Соседи. Мало ли, заглянули, а нас нет. Они ждали, ждали, припозднились, домой уже не успеть, светает, вот и… или вернулись родители — дед так и не поверил в их окончательное упокоение, считал, что они просто сбежали. А тут вот взяли и вернулись. Почему нет?

Потому.

Ференциата…

Маму мою звали Альми. Не перепутаешь, даже при самом большом желании.

Дед с бабушкой между тем продолжали сливаться самым бесстыдным образом. В моем кресле! Вот же ни стыда ни совести. Хорошо еще, что меня они так и не заметили, а то совсем уж неудобно бы получилось.

Пятился я осторожно, перенеся почти целиком вес на руки, чтобы ступеньки ненароком не скрипнули. Перила у нас добротные, массивные такие, на века, а вот про ступеньки подобного не скажешь. На наиболее опасных участках вообще старался не дышать. Тихая возня наверху — в моем кресле! — не прекращалась, что позволяло строить обоснованные предположения о прохождении моего маневра незамеченным. Вот и хорошо. А то как бы я им в глаза потом смотрел. Пожилые же вроде бы нелюди, респектабельные и солидные, а туда же! Стыдобища. При этом мне даже в генокоде толком поковыряться не дают! Лицемеры. Бабушка еще ладно, она широко известна своим наплевательским отношением к нормам приличия, но от деда я такого не ожидал.