Мальчик был так воодушевлен, что родители не могли сдержать улыбки. Он отреагировал на смерть собаки совсем не так, как они ожидали. Вместо того чтобы оплакивать мертвую собаку, он думал о достойном погребении.

Фредрик нашел в сарае две планки, помог Фабиану отпилить два подходящих куска и сколотить крест. Потом они нарвали большой букет садовых цветов и всей семьей отправились к холмику, насыпанному на краю поля.

По дороге Фредрику вдруг пришло в голову, что они могут и не найти холмик. Он хорошо знал, как обманчиво восприятие в ранние утренние часы, когда трудно отличить явь от сновидения. Но рядом была Паула, а это — гарантия реализма.

Вот и холмик. Что может быть вещественнее, чем свеженасыпанный холм свежевырытой, влажной и темной пахотной земли?

Придав личику торжественное выражение, Фабиан воткнул в холмик самодельный крест, а Паула положила рядом цветы. Потом Фабиан достал из кармана игрушечные фигурки и воткнул их в землю вместе с крупинками собачьего корма. Потом он отступил на шаг и в быстром темпе запел: «Прими мои руки». Едва он допел эту песню, как сразу затянул вторую. На этот раз — детский церковный гимн, которого Фредрик никогда не слышал. Потом последовало еще много песен — все церковного содержания. Фабиан пел их громко, энергично и с большим чувством. Фредрик и не догадывался, что у сына такой богатый репертуар церковных песнопений. Видимо, он выучил их на детских утренниках в доме общины, куда он ходил пару недель в ожидании места в детском саду.

Фредрик удивленно прислушивался к звукам сильного звонкого голоса, наблюдая сцену, участником которой был.

Светловолосая супруга в голубом летнем платье с младенцем на руках. Поющий белокурый ангелочек. И он сам — солидный отец семейства. Убранный цветами могильный холмик с неуклюжим самодельным крестом. А вокруг — волнующиеся поля, лес и бескрайнее синее небо. Прекрасно и трогательно. Совсем не похоже на паническое утреннее погребение.

Потом у него возникло такое чувство, что на них кто-то смотрит. Он обернулся к лесу. Солнце ослепило его, и он прикрыл глаза ладонью. Вокруг никого не было.

Им надо было выполнить еще одну неприятную обязанность. Надо было позвонить Бодиль в Кассель и сообщить ей о происшествии.

Своим звонком Фредрик застал ее в большом выставочном зале. Она была так возбуждена потрясающим культурным событием, что Фредрику потребовалось довольно много времени, чтобы перейти, наконец, к делу. Он рассказал Бодиль ту же историю, какую Паула сочинила для Фабиана: машина на бешеной скорости, вокруг никого; мгновенная смерть.

Бодиль, вопреки ожиданию, восприняла новость очень сдержанно.

— О, это действительно печально, — сказала она таким тоном, словно речь шла о престарелой тетушке дальнего родственника, которая, наконец, мирно отошла в мир иной. — Должно быть, для вас это было ужасно. Как любезно с вашей стороны, что вы его похоронили.

Наверное, потрясение наступит позже, когда она уйдет с выставки, подумалось Фредрику. В мире замурованных женщин, утопленных в аквариуме мальчиков-хористов, замученных в опытах медвежат и косынок, вымазанных кровью больных СПИДом, какая-то задавленная собака смотрелась на удивление тривиально.

Два дня спустя приехала Бодиль на своем красном «гольфе». Фредрик пошел с ней на опушку леса по ту сторону дороги и показал могилу Леонардо.

Он жалел теперь о выбранном месте. Надо было закопать собаку на участке. В конце концов, здесь земля какого-то крестьянина, и к тому же неизвестно, как подействует разлагающийся собачий труп на рожь, которая предназначена в пищу людям. Может быть, пса вообще не надо было хоронить, а просто выбросить… но куда? На свалку?

Когда они подошли к холмику с крестом и увядшими цветами, Бодиль разрыдалась. Фредрик беспомощно положил ей руку на плечо.