Адамберг поднимал голову и отвечал каждый раз одно и то же: «Очень хорошо. Превосходно». Хуже того: Данглар подозревал, что Адамберг вообще не читает эти отчеты, так как вечером они обычно лежали на том же месте, куда инспектор положил их с утра, и он вновь забирал их, чтобы приобщить к делу Клеманс Вальмон.

Данглар не мог заставить себя не считать. С момента исчезновения Клеманс прошло двадцать семь дней. Адамбергу часто звонила Матильда, чтобы узнать новости о землеройке. Данглар слышал, как он отвечал: «Пока ничего. Нет, я не опустил руки, кто вам сказал? Я жду дополнительных сведений. Теперь можно не торопиться».

«Можно не торопиться». Любимое выражение Адамберга. Данглар приходил от него в бешенство, в то время как Кастро, сильно изменившийся за последнее время, судя по всему, воспринимал все происходящее с несвойственным ему терпением.

Вдобавок еще по просьбе Адамберга в комиссариат несколько раз приходил Рейе. Он казался Данглару менее желчным, чем раньше. Данглар спрашивал себя, с чем это могло быть связано: то ли с тем, что слепой теперь хорошо ориентируется в здании комиссариата и спокойно находит дорогу, ощупывая стены кончиками пальцев; то ли с тем, что стало известно имя убийцы и это положило конец его тревогам. Единственное, о чем Данглар и думать не хотел, ‑ это что Рейе стал менее желчным, потому что Матильда пустила его в свою постель. Об этом не могло быть и речи! Но как бы узнать наверняка? Однажды Данглар присутствовал при начале разговора Адамберга и Рейе.

‑ В обычном понимании вы не видите, ‑ рассуждал комиссар, ‑ но вы видите по‑другому. Мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказали о Клеманс Вальмон, и говорили бы столько времени, сколько у вас хватит сил; чтобы вы описали мне все ваши впечатления во время бесед с нею, все ваши ощущения в ее присутствии, все мельчайшие подробности ее жизни, о которых вы догадывались, когда она подходила, когда вы ее слышали, когда чувствовали ее рядом. Чем больше я буду о ней знать, тем успешнее закончу дело. Вы, Рейе, вы и Матильда ‑ вот два человека, знавшие ее лучше всех. И еще вам может быть доступно нечто, находящееся за пределами обычного зрения. То, что мы, остальные, не замечаем, потому что зрительный образ возникает быстро и мы этим удовлетворяемся.

Всякий раз Рейе подолгу сидел у него. В открытую дверь Данглару было видно, как Адамберг стоит, прислонившись к стене, и слушает с величайшим вниманием.

Было три тридцать.

Адамберг открыл свой блокнот на третьей странице. Он помедлил какое‑то время, а потом написал:

«Завтра я еду в деревню искать Клеманс. Думаю, я не ошибся. Никак не вспомню, когда именно я это обнаружил, надо было сделать пометку. Может, я понял это с самого начала? Или когда появились гнилые яблоки? Все, что рассказывает Рейе, сходится с моими предположениями. Вчера я дошел до Восточного вокзала. Пытался разобраться, почему стал полицейским. Возможно, потому, что здесь, когда ты что‑то ищешь, то имеешь шансы найти: такая профессия. Это примиряет меня со всем остальным. В другое время никто не просит тебя искать что бы то ни было, и ты не рискуешь найти что‑то, потому что не знаешь, что искать. Например, листья: я до сих пор не знаю точно, почему их рисую.

Вчера в кафе на Восточном вокзале какой‑то тип сказал мне, что лучшее средство избавиться от страха смерти ‑ вести жизнь кретина. Тогда не о чем будет сожалеть. Мне кажется, это не лучший выход.

Я не боюсь смерти, во всяком случае, не очень. Следовательно, по‑настоящему меня это не касается. И остаться в одиночестве я тоже не боюсь.

Мне следует обновить все сорочки, я отдаю себе в этом отчет. Вот было бы здорово найти универсальную форму одежды. Я бы купил ее сразу тридцать комплектов, и тогда бы мне до конца дней уже не пришлось мучиться с вещами. Когда я поделился своей идеей с сестричкой, она подняла страшный крик.