Головы собравшихся вокруг стола торжественно кивнули в знак согласия.

– Мой брат, Сэм, говорит мне о том, что времена меняются, поэтому на сей раз мы проведем церемонию на итальянском и английском языках.

Пат стоял, расставив ноги и сложив руки за спиной, в позиции "вольно" для военного. С его лица сочились капли пота, то ли от жара канделябра, то ли от напряженности переживаемого момента. Он не был уверен, от чего именно.

Эти античные позы и жесты могли показаться комичными, но Пат воспринимал все это серьезно. Это был самый значительный и наиболее важный момент, который он пережил за всю свою жизнь.

Дон Антонио начал произносить что-то, напоминавшее итальянскую молитву, при этом он иногда жестами указывал на нож и огнестрельное оружие. Пат, бывая на Малбери, узнал множество итальянских слов, но их оказалось недостаточно, чтобы полностью понять то, что произносилось на скиджи – сицилийском диалекте. Единственное, в чем он был уверен, так это то, что здесь происходило нечто, относящееся к его посвящению оружию и ножу.

Дон Антонио, пронзительно глядя прямо в глаза Пата, сказал на английском языке:

– Это оружие и нож представляют жизнь и смерть. Они определяют силу нашей связи с Семьей. Мы можем выжить с их помощью и погибнуть из-за них, в зависимости от воли Семьи. Вытяни палец, которым нажимаешь на курок.

Пат вытянул вперед указательный палец, Антонио вел себя властно. Он был похож на священника, руководящего проведением торжественной мессы. Вперед выступил Сэм и взял со стола стилет. Зажав палец Пата в своей руке, он быстрым и ловким движением вонзил острие ножа в кончик его пальца. Пат ощутил острую боль, но даже не моргнул глазом. Когда выступила капля крови, Сэм наклонился и высосал ее с пальца. Затем он прошептал: "Протяни другую руку, ладонью вверх".

Пат повиновался. Сэм положил ему на ладонь крошечную цветную литографию, похожую на те, какие раздавались в церкви Святого Диомаса. Пламенем серебряной зажигалки Сэм поджег край бумажки. Вскоре всю ее охватил огонь. Пат стоял, не шелохнувшись, пока пламя не угасло. Боль была терпимой, так как жар сразу поднимался вверх.

Все это время дон Антонио читал по-итальянски клятву, а затем Пат по-английски повторил ее слова:

– Клянусь своей честью быть верным Семье, как и Семья верна мне. Клянусь, что буду, как эта святая реликвия и несколько капель моей крови, сейчас сожженные перед вами, отдавать свою жизнь и свою кровь за Семью, пока пепел и моя кровь не вернутся в свое первородное состояние.

– Теперь, после испытания огнем и кровью, – сказал дон Антонио, – ты стал одним из нас.

Затем он произнес другую речь по-итальянски и объяснил сказанное:

– Сейчас, когда ты стал одним из нас, ты вошел в нашу Семью. Семья важнее всего – твоей религии, твоей страны, твоей собственной семьи, твоей жены, твоих детей, если таковые будут у тебя. Семья – это высший вид преданности. Те, которые не подчиняются ее правилам, кто предает Семью, уходят от нас с помощью ножа или оружия. Ты понимаешь, Паскуале Конте?

– Понимаю.

– Тогда отныне ты – один из нас, и Сэм – твой крестный отец.

Сэм расцеловал Пата в обе щеки, глаза его увлажнились от пережитых эмоций.

– Это самый замечательный и торжественный день в моей жизни, – сказал Сэм.

Пат стоял, напряженно улыбаясь, пока остальные подходили пожать ему руку, все еще испачканную кровью.

– Теперь садись на почетное место за столом, пока мы будем посвящать следующего. Позовите Сантини, – сказал дон Антонио.

Глава 7

После официального признания Пата членом Семьи его жизнь практически не изменилась.