На основании собственного жизненного опыта Хаями пришел к выводу, что невозможно представить, насколько удивительно способны вести себя люди наедине с собой, когда их никто не видит. Об этом свидетельствовал не только его опыт, но и многочисленные доказательства, полученные с тех пор, как он начал вести подобную жизнь. Осознание, насколько лицевая сторона человека отличается от его же изнанки, оказалось пугающим, как кайдан. На изнанке у вывернутого как перчатка человека обнаруживалась приставшая к ней неожиданная и невероятная требуха. Разглядывание этой человеческой изнанки доставляло Хаями ни с чем не сравнимое удовольствие. Словом, его страсть к исследованиям была неразрывно связана с отвратительными шпионскими намерениями.

Эти исследования имели побочный продукт. Увидев такую изнанку какого-нибудь состоятельного человека, Хаями, пользуясь ею как оружием, умело вытягивал из своего объекта крупные денежные суммы. Несмотря на то, что исследования требовали немалых затрат, доходы, полученные путем вымогательства, многократно превосходили их. Это занятие было прибыльнее любого другого. Вымогательство – несомненное преступление. Следовательно, Хаями бесспорно был преступником. Но из-за уязвимости его объектов и невозможности заявить на него, преступление это оказывалось самым безопасным, и Хаями мог совершать его сколь угодно долго.

Однако если объект был по натуре злодеем, он мог нанять шпиона и поставить самого Хаями в затруднительное положение или же, в зависимости от обстоятельств, задаться целью отнять у него жизнь. Предвидя и такое, Хаями не пренебрегал никакими мерами предосторожности. И, кроме того, он располагал соответствующими этим мерам находчивостью, физической силой и ловкостью.

Для того чтобы незаметно исследовать изнанку жизни объекта, требовалось прикрытие. В идеале – быть уэллсовским «человеком-невидимкой». Таким невидимкой и задумал сделаться Хаями. Само собой, в буквальном смысле это невозможно. Поэтому он изобрел способ придать своему телу как можно более светлый, размытый оттенок, превратившись в человека-тень. В этом ему очень пригодилось древнеяпонское ниндзюцу, искусство маскировки. Владеющий этим искусством мог в некотором смысле стать невидимым. Возникнув как обманные приемы разбойников и воров, оно сохранилось, сделавшись незаменимым при военачальниках эпохи Сэнгоку, и благодаря изобретательности и тренировкам развилось в прекрасную сложную технику. Можно сказать, что методы самомаскировки Хаями представляли собой модернизацию этой техники.

Одной из его уловок были рубашки и брюки из цветного трикотажа. Эту очень тонкую и эластичную трикотажную ткань, крашеную в самые разные цвета – серый, желтый, коричневый, красный, черный, – он постоянно держал наготове. К примеру, чтобы воспользоваться преимуществами действий в слабом свете сумерек, он надевал облегающие серые рубашку и брюки. Там, где заканчивались рукава, начинались перчатки, сразу под низом штанин начинались носки. Одетое таким образом тело ниже шеи приобретало единый сумеречно-серый оттенок. В некоторых случаях он надевал и полностью закрывающую голову маску того же серого цвета. Она представляла собой мешок с маленькими прорезями для глаз и рта. Благодаря эластичности трикотажа натянутая маска плотно прилегала к лицу.

В зданиях японского стиля с желтыми или коричневыми стенами он надевал желтую или коричневую рубашку; на фоне красных штор менял ее на красную; в лесу находился в темно-зеленой; а в темноте, естественно, в черной.

В ниндзюцу по традиции передавалось, что в ночной темноте наименее заметна не совершенно черная, а темно-красная одежда оттенка запекшейся крови, и конечно, у Хаями имелась наготове именно такая темно-красная рубашка.