Парень, приходи сюда как-нибудь ночью, и я покажу тебе эти созвездия. Я назвал их по-своему, как смог придумать. Здесь есть Стилет, длинный, острый, направленный прямо в Хребет мрака. Стрела, Обезьяна и Лягушка. Эти два объединены. Одна звезда светит во лбу Обезьяны и одновременно в левом глазу Лягушки. Эта звезда как раз и есть Солнце, мой молодой друг. Земное Солнце. Отвратительная маленькая звезда, желтая, как водянистая рвота. И на ее планетах живут отвратительные маленькие создания, множество которых разлилось по Вселенной, как вонючая моча.

– Могу я сказать тебе нечто, что может тебя обидеть? – спросил Раулинс.

– Ты не можешь меня обидеть, но попробуй.

– Я думаю, у тебя извращенное мировоззрение. За все эти годы, проведенные здесь, ты потерял пер-спективу.

– Нет. Я научился смотреть правильно.

– Ты обижен на человечество за то, что оно состоит из людей. А ведь нелегко принять тебя таким, каков ты сейчас. Если бы мы поменялись местами, ты бы это понял. Пребывать рядом с тобой больно. Больно. Даже в эту минуту я чувствую боль каждым нервом. Еще немного ближе к тебе – и мне захотелось бы расплакаться. Ты не можешь требовать от людей, чтобы они приспособились к тебе сразу. Даже твои любимые не сумели бы…

– У меня не было никаких любимых.

– Но ведь ты был женат.

– Это кончилось.

– Любовницы.

– Ни одна из них не могла меня вытерпеть, когда я вернулся.

– Приятели.

– Убегали, куда глаза глядят.

– Но ты не давал им опомниться.

– Я давал им достаточно времени.

– Нет, – решительно воспротивился Раулинс. Не будучи уже в состоянии усидеть, он встал с каменного кресла. – Теперь я скажу тебе нечто, что действительно будет тебе неприятно, Дик. И мне неприятно, но я должен. Ты несешь чушь, вроде той, что я слышал в университете. Цинизм студента второго курса. Этот мир достоин пренебрежения, говоришь ты. Ты видел человечество в действительности и не хочешь иметь с людьми ничего общего. Каждый так говорит, когда ему восемнадцать лет. Но это проходит. Мы стабилизируемся психически. И находим, что мир довольно пристоен. И люди стараются жить в нем, как умеют. Нет, мы, конечно, не совершенны. Но мы и не отвратительны…

– Да, когда тебе восемнадцать лет, ты не имеешь права выдавать подобные суждения. А я давно уже имею на это право. Я шел к этой ненависти длинным и трудным путем.

– Почему, однако, ты остался при своем юношеском максимализме? Ты любуешься собой, упиваешься собственным несчастьем. Покончим с этим. Вернись с нами на Землю и забудь о своем прошлом. Или, по крайней мере, прости.

– Не забуду и не прощу.

Мюллер скривился. Ему внезапно стало так страшно, что он задрожал. А что если это правда? Если есть какой-то способ излечения? Улететь с Лемноса? Он весь сжался, мысли его смешались.

«Парень, конечно, прав, я циничен, как второкурсник. Нет, даже иначе. Неужели я такой мизантроп? Поза. Это он меня вынуждает. Только ради самой полемики. Теперь я просто задавлен собственным упрямством. Но я уверен, что излечение просто невозможно. Парень плохо умеет притворяться. Он лжет, хотя не знаю, зачем. Хочет заманить меня в какую-нибудь ловушку, в их корабль. А если не врет? Почему бы мне не вернуться на Землю? Снова увидеть эти миллиарды людей… Броситься в водоворот жизни.