Барон подошел поближе, доставая из кармана шприц для инъекций. Лео держал меня, как в смирительной рубашке. И брал Лео не только силой мускулов. Он держал меня так, что при малейшем движении моя рука или даже шея были бы сломаны.

Я смотрел на шприц и спрашивал себя, не пришел ли мой последний час. А последнего часа я не хотел. Ни теперь, ни когда-нибудь. Но я ничего не мог поделать. У меня не было никаких шансов.

— Расслабься, Дэнни-бой, — сказал Барон.

Он закатал мой рукав и ввел иглу мне в вену. Ухмыльнулся в лицо и помассировал мою руку. Я ждал. Хватка Лео не ослабевала. Через некоторое время я почувствовал, как навалилась усталость. Я надеялся, что это была усталость.

Когда мои колени подогнулись, Лео поднял меня и положил на кровать. Я приподнялся и ударил по тени. Но ударил в воздух. Что-то швырнуло меня плашмя обратно на кровать. Лео стоял прямо надо мной. Потом отвесил мне оплеуху и ушел. Он не вымолвил ни слова. Возможно, не знал, как это делается.

Я надеялся, что это был сон.

Я лежал в тусклом свете на чем-то плоском. Высоко вверху, на серой стене я увидел окно. За окном было темно. За окном с решеткой. Я обнаружил умывальник и клозет. И только три стены. Четвертая состояла из вертикальных железных прутьев.

Я сел. Потом встал. Мои ноги подкашивались. Мне очень хотелось знать, чем Барон меня накачал. Похоже, что это был морфий. Я не хотел думать о том, почему то должен быть морфий. Я снова сел, чтобы дать отдохнуть ногам и прояснить голову. Камера выглядела, как в полицейском участке. Мне хотелось курить. У меня ничего не было. Люди в других камерах услышали, как я ворочаюсь.

— Эй, наркоман, мы тебя повесим.

За свою жизнь я привык расхаживать взад-вперед. Но пока я сопротивлялся. Ни при каких обстоятельствах не следует начинать метаться по камере. Каждая минута тогда покажется часом. Вместо этого нужно лечь и о чем-нибудь думать, думать со всеми мельчайшими подробностями, например, о пешей прогулке через город, шаг за шагом.

— Эй, дерьмо, наркоман, ты слышишь?

Каждый человек должен что-то или кого-то ненавидеть. Но обращение доказывало лишь, что меня нашли в постели Вайса со шприцем и всеми причиндалами. В одной из камер мужчина начал насвистывать пронзительно и фальшиво.

— Заткни глотку!.. Прекрати, черт побери!

Где-то кто-то начал плакать. Я задал себе вопрос, насколько серьезно подставил меня Барон. Не убил меня он только потому, что слишком велик был риск. Столкнуть под поезд — это одно дело, а убийство в доме, где Барона знали, — совсем другое.

Свистун не замолкал. Участковый детектив Фридман оказался у двери моей камеры прежде, чем я услышал его приближение.

— Теперь это всерьез, Форчун.

— Я не наркоман. И вы это знаете. Меня подставили.

— Мы нашли вас с комплектом принадлежностей, и накачанным морфием по уши. Этого нам достаточно. Где Сэмми Вайс?

— Я не знаю.

— Укрывательство беглеца — солидный пункт обвинения.

— Но не попытка его найти.

— Не изображайте из себя супермена. Говорите, где Вайс.

— С вечера понедельника я его больше не видел. Я тогда его выставил, сказав, что он должен явиться к вам. Только, полагаю, у него были свои соображения.

— Вы отказались от его денег?

— У него вовсе не было денег. Он был пуст.

— Он сказал вам об этом?

— Да. У Вайса всегда пусто в карманах.

— Вы считаете, и сейчас тоже?

Что я мог ответить? Я сам не знал, верю ли я, что Вайс был на мели, или нет.