— Может быть, — пообещал он, — если дойдет до самосуда. Никто еще не пытался отбить у меня заключенного, и едва ли кому-либо удастся.

— Не убивал я Алека Берджисса, — еще раз попытался я убедить шерифа. — Даже ни разу не видел его. Уж поверь мне на слово, я не лгун.

— А кто ты, Чэнси?

В темноте я не мог разглядеть его лица, но видел, что он смотрит в окно, держа наготове винтовку.

Кто? В самом деле, кто я?

— Никто, — ответил я. — Обычный деревенский парень, у которого нет ничего, кроме здоровья, тягостных воспоминаний и надежды на лучшее. Моего отца повесили за конокрадство, хотя он был самым лучшим человеком на свете, отнюдь не вором и не бандитом. — Так мы сидели в участке под покровом темноты, а я рассказал шерифу об отце, поведал ему историю про лошадь и описал казнь. — Мне всегда хотелось вернуться туда, — признался я, — вернуться и показать им всем.

— Говорят, ты неплохо стреляешь?

— Я не намерен применять оружие в Теннесси. И вообще не желаю никого убивать. У меня есть только одно желание — возвратиться и доказать им, что я многого добился в жизни, что я — честный человек… а тут меня ловят и собираются линчевать.

И в этот момент мы услыхали шум шагов. Кто-то медленно, спотыкаясь, брел к участку. Чья-то рука ухватилась за ручку двери, но дверь была заперта изнутри.

— Шериф? Вы там? Отворите… Я — Боб Тарлтон.

Шериф открыл дверь, и Боб протиснулся внутрь. Одной рукой он опирался на трость, а в другой держал винтовку.

— Чэнси, ты здесь? — спросил он.

— Я-то здесь, а вот тебе лучше бы лечь в постель.

Боб тяжело опустился в кресло, слышно было, как он прерывисто дышит.

— Выпустите его, шериф, — произнес он с усилием. — Я за него ручаюсь.

Поколебавшись, шериф отпер дверь камеры. Я прошел в угол, где лежало мое оружие, нацепил ремень и взял в руки винтовку. В комнате царила мгла, но наши глаза постепенно привыкали к темноте, и мы кое-как различали друг друга.

— И вот еще что, — сказал я. — Квини в городе. Она могла бы рассказать правду. Но, увы, от нее нет никакого проку, хотя она и видела, как я убил человека, носившего этот револьвер.

С улицы доносились крики, потом дверь с шумом захлопнулась. Мы слышали, как толпа, состоящая из подонков общества, бездельников и бродяг, приближалась. Они шли спотыкаясь на каждом шагу и переругиваясь. Я прекрасно знал этот тип людей, потому что не раз видел подобное раньше, многие из них — неплохие люди, когда протрезвеют, но сейчас это был пьяный сброд, у которого начисто отшибло разум: свора, одержимая одним — заключенный, обвиняемый в убийстве хорошего человека, не должен уйти безнаказанным.

— Почему бы вам обоим не уйти? — предложил я. — Они охотятся только за мной.

— Мы же партнеры, — возразил Тарлтон. — Забыл, что ли?

Шериф ничего не сказал. Он распахнул окно, затворил тяжелые ставни и открыл амбразуру одной из створок.

— Эй, вы, там! — крикнул он. — Разворачивайтесь и дуйте обратно! Сегодня ночью никакой казни не будет!

Они продолжали идти, и тогда шериф выстрелил. Пуля ударила в землю прямо перед толпой.

— А ну, назад! — приказал он. — Я здесь не один, вам будет с кем сразиться.

Они остановились и замерли под покровом мглы, сбившись в плотную, возбужденно гудящую массу.

— Выдай его нам, шериф! — донесся крик. — Пусть получит все, что ему причитается!

— Только не сегодня! — Это звучал уже другой голос, который я узнал бы где угодно.