— Денег?! — Из уст Соклея это слово прозвучало так, словно было пропитано ядом.

Он выругался самыми грязными словами, какие знал — может, не с таким жаром, как любимец Менедема Аристфан, но зато с самой настоящей яростью, с неподдельной ненавистью.

Моряки отшатнулись от тойкарха. Они никогда еще не видели Соклея в таком состоянии. Он и сам не подозревал, что способен на такую ярость. Сейчас Соклей с радостью бы распял всех пиратов, когда-либо рождавшихся на земле, предал бы огню все леса, из деревьев которого корабельные плотники делали брусья для пиратских гемолии и пентеконторов.

Менедем окликнул его с кормы:

— Что пропало?

И Соклею пришлось повторить:

— Череп грифона.

— А, — отозвался его двоюродный брат. — И все?

— Все?! — взвыл Соклей.

И разразился новыми проклятиями. Все еще пышущий злобой, горячей, словно железо в кузне, он закончил свою тираду так:

— Они могли бы забрать с судна что-нибудь другое — что угодно, слышишь? Но нет! Один из этих богами проклятых негодяев должен был украсть одну-единственную вещь, которая была… могла бы стать… важнее всех сокровищ мира!

Менедем подошел и положил руку ему на плечо.

— Успокойся, мой дорогой. Все не так уж плохо.

— Да. Надо бы хуже, да нельзя, — ответил Соклей.

Но его двоюродный брат покачал головой.

— Вообще-то нет. Только подумай: в это самое мгновение судьба, наверное, мстит за тебя.

— Что? — разинул рот Соклей, как будто Менедем внезапно заговорил по-финикийски. — О чем ты?

— Сейчас объясню. Положим, ты пират. Твой капитан решает для разнообразия напасть на акатос. «Наверняка нам предстоит жестокий бой, — говорит он, — но подумайте, как мы разбогатеем, если завладеем этим судном!» Ты ухитряешься попасть на борт «Афродиты». Ее моряки дерутся, как львы. Кто-то ранит тебя в ногу. Кто-то отрезает тебе пол-уха. Менедем помедлил.

— Продолжай, — невольно поторопил Соклей.

И тот, ухмыляясь, продолжил:

— Довольно скоро даже одноглазый Антигон увидел бы, что в этой стычке пиратам не победить. Ты хватаешь первое, что попадается под руку — что-то, лежащее под скамьей гребца, — и перепрыгиваешь обратно на борт своей гемолии. Тебе нужно поскорей убраться от этих дерущихся как безумцы моряков торговой галеры, поэтому ты работаешь веслом до полного изнеможения. Кто-то перевязывает тебе голову и зашивает ногу. А потом ты наконец говоришь: «Хорошо, давай-ка поглядим, что в этом мешке. Он большой и тяжелый — значит, внутри что-то ценное». Ты открываешь мешок… И вот на тебя смотрит череп грифона, такой же уродливый, каким он был на рыночной площади Кавна. И что же ты тогда делаешь?

Соклей медленно улыбнулся. Это и вправду была своеобразная месть.

Но тут Диоклей сказал:

— Что касается меня, я бы бросил эту нечестивую штуковину в море.

Столь ужасная возможность потрясла Соклея. Перед его мысленным взором предстал пират, уставившийся на череп. Соклей почти мог слышать, как парень сыплет проклятиями, как смеются его товарищи. А потом он увидел, как голубые воды Эгейского моря навечно смыкаются над черепом грифона.

— Только представь, какие знания пропали зря! — всхлипнул Соклей.

— Только представь, какое лицо было у того ублюдка, когда он открыл мешок! — сказал Менедем.

Однако нельзя сказать, чтобы это утешило Соклея.

— Лучше бы я продал череп Дамонаксу, — горько проговорил он.