Менедем уставился на двоюродного брата.

— И ты отказался?! Невероятно!

Соклей кивнул.

— Представь себе.

Не в силах прийти в себя от изумления, Менедем спросил:

— Но почему? Ты ведь не думаешь, что мы получим больше в Афинах!

— Не думаю, — признался Соклей. — Но я принес ему череп, чтобы показать, а не продавать. Я не хочу, чтобы череп грифона пылился в его андроне или чтобы эту диковинку демонстрировали на пьяных пирушках, как галку Клейтелия. Я хочу, чтобы его изучили люди, воистину любящие мудрость.

— Надо же, — проговорил Менедем, а потом добавил: — Я рад, что меня не укусил москит, переносящий тягу к философии.

Он взял-таки себя в руки.

— Но даже если бы мы получили за череп грифона десять мин, это все равно составило бы лишь одну четвертую часть от сорока. Мы можем взять Полемея, вернуться на Кос, а потом направиться в Афины. Я прав или нет?

Соклей тяжело вздохнул.

— О, я полагаю, прав. Но это еще не означает, что такое положение вещей должно мне нравиться.

Шаркая ногами, он спустился с юта и прошел на середину торговой галеры.

— Я правильно расслышал, шкипер? — негромко спросил Диоклей. — Шесть мин серебром за этот дурацкий череп — и он отказался продать? Кто более безумен — тот парень, что собирался столько заплатить, или твой братец, ответивший ему отказом?

— Пусть меня склюют вороны, если я знаю, — ответил Менедем — тоже тихо, и начальник гребцов засмеялся.

Но потом Менедем сказал:

— Соклей и вправду гоняется за знаниями так же, как я гоняюсь за девушками, верно?

Он понял, что восхищается Соклеем — как восхищался бы мальчиком, отклонившим дорогой подарок нелюбимого поклонника.

— Твое увлечение приносит тебе больше веселья, — проговорил Диоклей, заставив шкипера засмеяться.

— Что ж, думаю, ты прав, — сказал Менедем. — Но если Соклей думает по-другому, то кто я такой, чтобы указывать ему на ошибки?

Диоклей фыркнул.

— Я могу вспомнить много гетер, которые хотели бы, чтобы кавалер дал им полдюжины мин. Но я не могу припомнить ни одной настолько гордой, чтобы она не обрадовалась подобному подарку, вот в чем дело.

Менедем только пожал плечами.

Может, такой была знаменитая Таис, которая уговорила Александра Великого сжечь Персеполь. А может, и она такой не была.

«Афродита» приблизилась к острову Лебинтосу, когда солнце на западе опустилось к водам Эгейского моря. Менедем направил галеру к уютной маленькой гавани на южном берегу острова. Оба рулевых весла снова ощущались одинаковыми в его руках: в распоряжении плотников Птолемея имелось выдержанное дерево, и у них не ушло много времени, чтобы заменить самодельное весло, которое смастерил Эвксенид из Фазелиса. Но даже они высоко оценили его искусство, когда вынимали весло из паза.

— Аристид, иди на нос! — крикнул Менедем. — Если в той гавани притаились пираты, ты должен первым их заметить, пока они не заметили нас.

— Вряд ли там могут быть пираты, шкипер, — сказал Диоклей, когда Аристид ушел вперед. — На Лебинтосе почти нет пресной воды. Если окажется, что на нем живет больше одной семьи рыбаков, я очень удивлюсь.

— И я тоже, — ответил Менедем. — Но мне не нужны неприятные сюрпризы.

С этим келевст не мог поспорить — и не стал.

Однако маленькая, укрытая от ветра гавань оказалась пустой, если не считать береговых птиц, взмывших в белокрылые облака, когда «Афродита» очутилась на берегу. Берег выглядел таким пустынным, что Менедем подумал — а не откладывают ли и здесь яйца морские черепахи.