— Прямо сейчас уходить нельзя, — говорю я. — Есть одна леди, с которой я хочу вас познакомить.

— Вон та, старая? Которая все повторяет «Агнец Божий»?

— Нет, другая. Она еще не пришла.

— А откуда вы знаете, что она придет?

В нормальных обстоятельствах я бы переадресовал вопрос Видоку, но сейчас он уже отделился от нас. И выглядит точь-в-точь как немецкий банкир, которого изображает. Отливающие золотом волосы, твердые, как самшит, усы, даже походка новая. Единственное, что выдает Видока под батистовой рубашкой и белым пикейным жилетом, — то, что он по-прежнему подволакивает правую ногу.

— Она обещала прийти ровно в одиннадцать, — сообщаю я. — Осталось всего десять минут.

Чтобы развлечь его, я рассказываю о великих людях, похороненных здесь. Говорю о Карле Мартелле и Гуго Капете… о Генрихе Втором и Людовике Четырнадцатом. С таким же успехом можно было сообщать ему данные последней переписи.

— Уже одиннадцать? — спрашивает он.

— Скоро будет.

— Но когда же?

Я сам слышу, что мой голос звучит раздраженно.

— Вы с месье Тепаком так же себя вели? Уж он-то, без сомнения, водил вас в самые разные места.

— Только не по соборам, — надувается Шарль. — Один раз мы ходили ловить рыбу, и это было почти так же скучно. По-моему, от скуки изнывали даже рыбы. Они, наверное, и крючок только потому и заглатывали — чтобы не утонуть от скуки. О! Это она?

Позже, когда я припоминаю этот случай, то не устаю поражаться тому, что он ее сразу узнал. По проходу шествуют пять человек, примечательных бесформенностью своих одеяний, а согбенная фигурка посередине практически целиком скрыта мантильей. В одном Видок точно прав: она не стремится стать центром внимания.

— Да, — отвечаю я. — Это она.

— Так чего же мы ждем?

Он рвется вслед за темными фигурами, но я удерживаю его, схватив за руку.

— Не сейчас. Надо дать ей возможность почтить память родителей.

— И сколько на это нужно времени?

— По обстоятельствам, — отвечаю я. — Зависит от степени почтения.

Когда скорбная процессия вступает в придел Богоматери, последний в цепочке бросает взгляд назад, и я начинаю глядеть на гигантские розовые окна над поперечным нефом. Я с демонстративной внимательностью изучаю эти окна, но на самом деле отсчитываю секунды: одна… две… три…

Я не успеваю досчитать и до десяти, когда внезапно осознаю, что чего-то не хватает.

Шарль исчез.

Я делаю шаг к западным дверям. Его там нет. Другой шаг, на этот раз к трифорию. Там его тоже нет. Я обвожу взглядом ряды скамей, всматриваюсь в проходы между ними… и лишь потом поворачиваюсь туда, куда до этого момента избегал смотреть. И именно там я его нахожу: почти у самого придела Богоматери, куда он спешит добраться.

Бежать нельзя. Самое большее, что я могу себе позволить, это ускорить шаг. Продвигаясь в направлении главного алтаря, я подаю знаки Видоку, машу руками, но тот с головой ушел в изучение верхнего ряда окон над хорами, и я вижу, как Шарль отворяет железные ворота и исчезает во мраке. Я едва не кричу, но удерживаюсь, и все, что мне остается, это как можно быстрее идти.

Когда я достигаю ворот, они все еще приоткрыты. Мрак за ними дышит сыростью и плесенью — и еще чем-то таким же гнилостным, что накатило на меня во время первой поездки с Видоком.