|
Но трудно стряхнуть с себя облако той безнадежности, которой они окутали все вокруг. Когда я задумываюсь обо всех фанатиках, распятых на кресте, и даже не о фанатиках, а просто-напросто простофилях, обо всех, кто позволил принести себя в жертву во имя идей, утлы моего рта растягиваются в улыбке. Сожгите все корабли, призываю я. Покрепче закупорьте бутылку с джинном Нового Иерусалима! Просто прижмемся друг к другу, живот к животу, прижмемся не питая надежд! Чистые и нечистые, праведники и злодеи, лунноликие и блинноликие, остроумцы и тугодумы - пусть те и другие, смешавшись воедино, хоть несколько веков поварятся в этом плавильном котле! Либо мир повредился в рассудке, либо струна моего инструмента натянута недостаточно туго. Заговори я темно и невразумительно, - и меня тут же поймут. Грань меж пониманием и непониманием не толще волоска; нет, еще тоньше - она меньше миллиметра, эта нить, протянутая в пространстве между Китаем и Нептуном. Независимо от 520 того, сколь точно я формулирую свои мысли, она остается незыблемой; и здесь дело не в точности, ясности и тому подобном. ("И тому подобное" в данном случае - не просто фигура речи!) Человеческий ум подвержен погрешностям именно потому, что он - слишком точный инструмент: нити рвутся, встречая на пути эбен и кедр инородных материй, перетираясь об узлы, связанные из волокон красного дерева. Мы рассуждаем о реальности как о чем-то соизмеримом, вроде фортепианной гаммы или урока физики. А Черная Смерть - ведь она воцарилась с возвращением крестоносцев. А сифилис - с возвращением Колумба. "Реальность возьмет свое! Реальность первична", - замечает мой друг Кронстадт. Она вырастет из поэмы, написанной на дне океана... Прогнозировать ее значит отклониться либо на миллиметр, либо на миллион световых лет. Это отклонение - сумма, вырастающая из пересечения улиц. Сумма - функциональное нарушение, возникающее в результате стремления втиснуть себя в систему координат. А сама система - не что иное, как рекомендация, выданная прежним работодателем; иными словами, рубец, оставленный в наследство былой болезнью. Это - мысли, рожденные улицей, genus epileptoid*. Бывает, выходишь из дома с гитарой и струны с визгом обрываются - ибо сам замысел не укоренился достаточно глубоко. Для того, чтобы вспомнить сон, глаза надо держать закрытыми и, упаси Боже, не моргнуть. Малейшее дуновение - и вся конструкция мигом разлетится. На улице я отдаюсь на волю деструктивных, противоборствующих стихий, бушующих вокруг меня. Позволяю всему окружающему играть с собой как с песчинкой. Наклоняюсь, чтобы украдкой вглядеться в ход тайных процессов, скорее повинуюсь, нежели руковожу ими. Целые огромные блоки моей жизни безвозвратно утрачены. Они низвергнуты, обращены в пыль, растворены в досужем трепе, бездумных поступках, воспоминаниях, снах. Никогда не бывало так, чтобы я жил одной жизнью - жизнью мужа, любовника, друга. Нет, куда бы я ни попадал, во что бы ни ввязывался, у меня всегда было их множество. Таким образом, все, что бы мне ни вздумалось обозначить как свою историю, теряет очертания, тонет, вязнет в нерасторжимом слиянии с жизнями, драмами, историями других. Я - человек Старого Света, семя, перенесенное ветром через океан, растение, отказавшееся дать всходы на пло- ____________ * Genus epileptoid (искаж. лат.) - буквально: эпилептического рода; здесь - разновидность бреда. 521 дородной американской почве. |
