— Не переживайте, дорогуша, — произнесла Эл. — Нечего стыдиться сопливого носа. Высморкайтесь в рукав. Мы не смотрим, правда?

Ты еще заплатишь за это, думала Колетт, — и так оно и будет. Ей придется извергнуть из себя или переварить всю боль, что она всосала из ковра и стен. К концу вечера ее будет тошнить от химиотерапии других людей, появятся жар и одышка, а может, озноб и судороги, ее скрутят и вывернут наизнанку чужие боли. У нее сведет шею, или будет вывихнуто колено, или ногу будет не поставить на пол. Ей придется забраться в ванну, стонать среди поднимающегося пара ароматических масел из специального дорожного набора и слопать пригоршню обезболивающих, затраты на которые, как она всегда говорит, должны бы вычесть из подоходного налога.

Почти девять вечера. Элисон подняла взгляд на большие двустворчатые двери с табличкой «ВЫХОД». Над дверью — маленький зеленый человечек, бегущий на месте. Она чувствовала себя таким вот маленьким зеленым человечком.

— Пора прерваться, — сказала она. — Вы были очень милы. — Она помахала им рукой. — Разомните ноги, увидимся через пятнадцать минут.

Когда Эл вошла в гримерку, то обнаружила, что в ее кресле развалился Моррис. Член наружу, крайняя плоть оттянута, он играл с помадой Эл, выкручивая ее до упора. Эл согнала его, пнув острым носом туфли в голень, плюхнулась в освободившееся кресло — она вздрогнула, таким горячим оно было — и скинула обувь.

— Приведи себя в порядок, — велела она. — Застегни штаны, Моррис. — Она говорила с ним, как с двухлеткой, который пока не научился соблюдать приличия.

Она стащила с пальцев опалы.

— У меня руки распухли.

Колетт наблюдала за ней в зеркало. Кожа Эл была мягкой и бархатистой, плоть и кровь распирали ее изнутри.

— Кондиционер работает? — Она по частям отлепляла одежду от потного тела.

— Можно подумать, кто-нибудь любит гвоздики! — воскликнула Колетт.

— Что? — Эл помахала руками в воздухе, словно сушила после мытья.

— Та бедняжка, которая только что овдовела. Ты сказала «розы», но она сказала «гвоздики», так что ты тоже сказала «гвоздики».

— Колетт, ты не могла бы принять во внимание, что после нее я говорила еще с тридцатью людьми?

Элисон держала руки над головой, растопырив пальцы без колец.

— Надо избавиться от негативных флюидов, — объяснила она. — Что-нибудь еще, Колетт? Давай не жмись.

— Ты всегда говоришь, ах, Колетт, примечай все, смотри в оба, слушай и говори, что я делаю правильно, а что нет. Но ты ведь не хочешь слушать, так? Похоже, это у тебя проблемы с ушами.

— По крайней мере, у меня нет проблем с носом.

— Понять не могу, зачем ты снимаешь туфли и кольца, если потом с таким трудом напяливаешь обратно.

— Не можешь? — Эл потягивала черносмородиновый сок из пакетика, который привезла с собой. — А что ты можешь понять? — Хотя голос Эл оставался ленивым, разговор превращался в неприятную перебранку. Моррис лег поперек двери, готовясь опрокинуть любого, кто надумает войти.

— Попробуй влезть в мою шкуру, — предложила Эл; Колетт отвернулась и беззвучно произнесла: «Нет, спасибо».