АЙТКЕНСАЙД: Слышь, Моррис, нынче хрен найдешь хороший соленый огурчик. Не то что в старые добрые дни. Куда сейчас податься за хорошим огурчиком?

МОРРИС: С хорошим соленым лучком то же самое. Сейчас хрен найдешь такой лучок, какой мы едали после войны.

— Это Моррис.

— Как скажешь.

— Разве ты его не слышишь? Может, курсы закончились. Но он не должен был возвращаться. — Эл со слезами на глазах повернулась к Колетт. — Он должен был двигаться дальше, на следующий уровень. Так должно быть. Так всегда бывает.

— Ну не знаю. — Колетт бросила сумку. — Ты же сама говоришь, что старые записи порой наслаиваются на новые. Может, это старая запись.

— Может быть.

— Что он говорит? Он тебе угрожает?

— Нет, он говорит о соленьях.

АЙТКЕНСАЙД: И пироги с бараниной пропали. Что случилось с бараниной? Нигде ее нет.

МОРРИС: Идешь на станцию купить сэндвич, но ветчину тебе не положат, нет, тебе не положат куска розовой ветчины и немного острой горчицы, как ты привык, нет, они напихают туда всякой зеленой дряни, латук например, а латук — это для телок.

АЙТКЕНСАЙД: Ниггерская еда, пидорская еда — хрен найдешь хорошее соленое яичко, как прежде.

МОРРИС: С соленым яичком можно было здорово пошутить, как увидишь соленое яичко, так сразу Боб Фокс начинает, без промаха, передавайте по кругу, парни, говорит он, а когда Макартур войдет, бросьте на стол и скажите, ой, ой, Макартур, ты ничего не потерял, старина? Я видел, как Макартур побледнел, он чуть не окочурился…

АЙТКЕНСАЙД: Я видел, как он схватился за пустую глазницу…

МОРРИС: А Боб Фокс, спокойный как удав, берет вилку, накалывает на нее маленькую херь и давит ее между пальцами…

АЙТКЕНСАЙД: …все трясутся от смеха…

МОРРИС: …и берут по кусочку. Хи-хи. Интересно, что случилось с Бобом Фоксом?

АЙТКЕНСАЙД: Он любил стучать в окно, помнишь? Тук-тук, тук-тук. И в этом весь Боб.

На рассвете Колетт спустилась на кухню и обнаружила Эл. Она глядела в ящик со столовыми приборами.

— Эл, — тихо позвала она.

Она с омерзением заметила, что Эл не удосужилась завязать халат; полы его разошлись, обнажив круглый живот и темный треугольник лобковых волос. Эл подняла взгляд, заметила Колетт и медленно, словно в полусне, запахнула на себе тонкую хлопковую ткань; пока она боролась с поясом, халат снова распахнулся.

— Что ты ищешь? — спросила Колетт.

— Ложку.

— В ящике полно ложек!

— Нет, определенную ложку, — настаивала Эл. — А может, вилку. Вилка тоже сойдет.

— Так и знала, что ты пойдешь жрать ночью.

— Мне кажется, я что-то сделала, Колетт. Что-то ужасное. Но я не знаю что.

— Если ты не можешь не жрать, я разрешаю тебе съесть кусочек сыра. — Колетт открыла дверцу посудомойки и начала доставать вчерашние тарелки. — Сделала что-то ужасное? В каком роде?

Элисон выбрала ложку.

— Вот эта.

— Только никаких кукурузных хлопьев, умоляю! А то все усилия пойдут насмарку. Почему бы тебе не вернуться в постель?

— Хорошо, — неуверенно сказала Эл.

Она пошла прочь, зажав ложку в руке, затем вдруг повернулась и протянула ее Колетт.

— Я никак не соображу, что я сделала, — сказала она. — Никак не могу вспомнить.

Луч розоватого солнечного света лег на подоконник, и заурчал мотор — ранний птах выезжал из гаража «Битти».

— Прикройся, Эл, — сказала Колетт.