Она отправилась на южное побережье, чтобы повидаться со знаменитым психометристом[1] Наташей. Тогда она, конечно, не знала, что им придется встретиться еще не раз. На тот момент Наташа была всего лишь очередной надеждой, за которую Колетт цеплялась, надеждой найти себя, очередным пунктом в ее и без того трещавшем по швам месячном бюджете.

Наташа жила в двух кварталах от моря. Колетт с трудом нашла, где поставить машину, притом не то чтобы у подъезда. Довольно долго изучала номера домов. Обнаружив нужную дверь, она нажала на кнопку и сообщила в домофон: «Я на одиннадцать тридцать».

Не говоря ни слова, экстрасенс впустила ее; Колетт показалось, что она услышала кашель, маскирующий смешок. Ее щеки вспыхнули. Она бегом одолела три пролета и, как только Наташа отворила дверь, выпалила:

— Я не опоздала.

— Конечно, дорогая. Вы на одиннадцать тридцать.

— Вам стоило бы сообщать клиентам, где лучше припарковаться.

Экстрасенс натянуто улыбнулась. Она была энергичной маленькой крашеной блондинкой с большим ртом, вульгарной, как девица с разворота журнала.

— Что, по-вашему, мне надо использовать свои сверхъестественные способности, чтобы никто не занимал парковку?

— Я имела в виду, что стоило прислать карту.

Наташа повернулась и повела ее за собой: крепкая высокая попка, обтянутая джинсами из тех, что унаследовали функции корсета. Она слишком стара, подумала Колетт, для джинсы. И почему никто ей об этом не говорит?

— Садитесь сюда, — строго указала Наташа, качнув накладным ногтем.

— Мне солнце в глаза светит, — возразила Колетт.

— Экая жалость.

Икона с печальными глазами в дешевой позолоченной раме клонилась к ней со стены; с моря тянуло сыростью. Колетт села и щелчком расстегнула сумку:

— Чек сейчас выписать?

Она заполнила чек. Колетт ждала, что ей предложат чашку травяного чая. Шиш. Она почти поверила Наташе, в этой мерзкой тетке чувствовалась деловая хватка, которой она прежде не встречала ни в одном экстрасенсе.

— Есть что-нибудь? — спросила Наташа.

Колетт пошарила в сумке и выудила обручальное кольцо своей матери.

Наташа покрутила его на указательном пальце.

— Очень улыбчивая леди.

— О да, улыбчивая, — согласилась Колетт. — Вы правы.

Она протянула Наташе пару запонок, принадлежавших отцу.

— Получше ничего раздобыть не удалось?

— У меня больше ничего от него не осталось.

— Жаль, — сказала Наташа. — Вы не слишком дружили, верно? Мне почему-то кажется, мужчины не проникаются к вам симпатией. — Она откинулась в кресле, взгляд ее блуждал где-то далеко. Колетт вежливо молчала. — Что ж, я немного могу по ним прочитать. — Она потрясла запонками в кулаке. — Они определенно принадлежали вашему отцу, верно? Но с запонками и отцами всегда так, вы дарите им запонки на Рождество, а они говорят: «Ух ты, спасибо, огромное спасибо, как раз то, о чем я всю жизнь мечтал!»

Колетт кивнула.

— Но что поделаешь? Что еще подарить мужчине?

— Бутылку скотча?

— Да, но хочется что-нибудь, что останется на память.

— И будет валяться в ящике стола? А владелец вообще забудет о подарке?

Ей хотелось спросить: почему вы думаете, что мужчины не проникаются ко мне? Вместо этого она снова открыла сумку.

— Мое обручальное кольцо, — сказала она. — Полагаю, вы не ожидали, что я была замужем?

Наташа протянула открытую ладонь. Колетт положила в нее кольцо.