— Ты ничего не хочешь спросить? — поинтересовалась она. — Например, где я живу?

— И где же ты живешь, Колетт? — саркастически произнес он.

— У подруги.

— Боже, у тебя есть подруга?

— Но со следующей недели буду в складчину снимать дом в Твикенеме. Мне придется платить за аренду, так что квартиру надо продать.

— Стало быть, дело за покупателем.

— Нет, дело за продавцом.

— Что?

— Выстави ее на продажу.

— Я уже выставил. На прошлой неделе.

— Ох ты боже мой. — Она с грохотом поставила стакан. — Что ж ты молчал-то?

— Да ты мне слова вставить не даешь. Кроме того, я думал, духи уже намекнули. Я думал, они сказали тебе, что незнакомый мужчина рыщет по твоей спальне с рулеткой в руках.

Колетт с силой откинулась на спинку стула, но та, причудливо искривленная, отбросила ее обратно, приложив грудью о край стола.

— И сколько они предложили? — Он назвал цену. — Слишком мало. Должно быть, тебя держат за идиота. И правильно делают. Брось это, Гэвин, брось. Я сама возьмусь за них завтра. Я сама им позвоню.

— Они сказали, это реальная цена, если мы хотим продать ее побыстрее.

— Скорее, у них дружки в очередь выстроились, чтобы купить ее.

— Это твои проблемы. — Гэвин почесал подмышку. — У тебя паранойя.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Используешь слова, понятия не имея, что они значат. Ты разбираешься только в дебильном жаргоне автомобильных журналов. Сиденья «Рекаро». Пикантные лесбияночки. Других слов ты не знаешь.

Гэвин скривил рот и пожал плечами.

— Ладно. Ты чего-нибудь хочешь?

— Да, хочу получить свою жизнь обратно.

— Из квартиры.

— Я составлю список.

— Сейчас тебе что-нибудь нужно?

— Кухонные ножи.

— Зачем?

— Хорошие ножи. Японские. Тебе они ни к чему. Готовить ты не будешь.

— Может, мне захочется что-нибудь разрезать.

— Зубами разгрызешь.

Он глотнул пива. Она допила шпритцер.[3]

— Разговор окончен? — спросила она и взяла свою сумку и пиджак. — Я хочу все в письменном виде, насчет квартиры. Скажи агентам, что мне нужны копии всех документов. Я хочу, чтобы со мной советовались на каждом шаге. — Она встала. — Я буду звонить каждые два дня и узнавать, как продвигается дело.

— Буду ждать с нетерпением.

— Не тебе. Агенту. У тебя есть их визитка?

— Нет. Дома оставил. Пойдем, заберешь.

В груди Колетт вспыхнула тревога. Он собирается ограбить ее или изнасиловать?

— Пришли ее мне по почте, — сказала она.

— У меня нет твоего адреса.

— Пришли на работу.

Когда она была уже в дверях, до нее дошло, что это могло быть его единственной, неловкой попыткой примирения. Она бросила взгляд назад. Опустив голову, он снова листал журнал. В любом случае, у него нет шансов. Она скорее вырежет себе аппендикс маникюрными ножницами, чем вернется к Гэвину.

Стычка, однако, ранила Колетт. Гэвин — первый человек, думала она, с которым я была по-настоящему честна и откровенна; дома честность не слишком поощрялась, и у нее не было по-настоящему близкой подруги, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать. Она открыла ему свое сердце, уж какое было. И зачем? Возможно, когда она доверялась ему, он даже не слушал. В ночь смерти Рене она увидела его истинное «я»: незрелый и безразличный, он даже не стыдился этого, даже не спрашивал, почему она так напугана, даже не понимал, что смерть его матери сама по себе не могла так на нее подействовать, — но разве не должно было это событие подействовать на него? Он, вообще, удосужился сходить в крематорий или повесил все на Кэрол? Когда она вспоминала ту ночь, бывшую (как она теперь знала) последней ночью ее брака, странное, разъятое, расхлябанное ощущение возникало у нее в голове, словно ее мысли и чувства были застегнуты на молнию, а теперь эта молния сломалась.