После этого, когда дело доходило до плавания, ее просто отсылали домой. У нее не было спортивных тапочек для прыжков и скачков, и яиц и миски для приготовления теста тоже не было, и таблицы умножения, и стихов, и модели мечети из крышек от молочных бутылок. Иногда, когда она возвращалась из школы, один из мужчин останавливал ее в прихожей и давал пятьдесят пенсов. Тогда она бежала на чердак и прятала деньги в потайную коробку. Мать отобрала бы, если б увидела, так что надо было спешить.

Как-то раз приехали мужчины в большом фургоне. Она услышала лай и подбежала к окну. К гаражам вели трех пегих псов с плоскими мордами.

— Ух ты, как их зовут? — воскликнула она.

— Нечего их звать, — отрезала мать. — Такие псы и загрызть могут. Правда, Глория?

Она все равно дала им имена: Блайто, Гарри и Серена. Однажды Блайто подошел к дому и кинулся на заднюю дверь.

— Ой, он стучится, — сказала Эл.

Она открыла дверь, хотя знала, что нельзя это делать, и попыталась угостить его половинкой своей вафли.

Откуда-то с воплями выскочил мужчина и оттащил от нее пса. Он вышвырнул его во двор и поднял Элисон с пола. «Эмми, разберись!» — заорал он, потом намотал на руки старый свитер ма, вышел и принялся мутузить пса по морде, волоча обратно к сараям и выкручивая животному шею. Он вернулся, крича: «Я пристрелю мразь, задушу этого чертова пса!» Лицо Кита, так звали мужчину, покрылось крупными каплями пота, когда он увидел рваную рану на лбу девочки. Он сказал, Эмми, своди ее в травмпункт, девчонку надо зашить. Ма ответила, что не собирается целый день сидеть в очереди.

Кит вымыл ей голову на кухне. Тряпки или губки не было, так что он положил ладонь ей на затылок, нагнул девочку над пластмассовой раковиной и принялся плескать водой. Вода попала в глаза, и раковина расплылась. Кровь текла в раковину, но это правильно; это правильно, потому что раковина и сама красная.

— Стой здесь, дорогая, — сказал он, — не двигайся, хорошо?

И, отпустив ее затылок, наклонился и пошарил в шкафчике у своих ног. Покорная, она стояла согнувшись; кровь текла еще из носа, и она удивлялась почему. Она услышала звон — это Кит выбросил пустые бутылки из-под раковины. Эм, сказал он, у тебя что, нет никакого дезинфицирующего средства? Дай нам тряпку, бога ради, порви простыню, я не знаю, и мать сказала, а платок носовой тебе на что, или у тебя нет платка? В конце концов мать подошла к Эл с грязным кухонным полотенцем, и Кит вырвал его у нее из рук.

— Ну вот и все, вот и все, вот и все, — твердил он, промокая кровь, выдыхая слова сквозь зубы.

Голова кружилась от боли. Она спросила:

— Киф, ты мой папа?

Он выжал тряпку.

— Что ты ей сказала, Эмми?

— Ничего я ей не говорила, — ответила мать, — пора бы уже и знать, что она чертова маленькая врунья. Она говорит, что слышит голоса в стенке. Говорит, что на чердаке живут люди. Глория считает, что у нее не все дома.

Кит пошевелился, отстранился от Эл, и ей сразу стало холодно и затошнило. Она выпрямилась, с нее капала вода и разбавленная розовая кровь. Кит пересек комнату и прижал мать к стене.

— Я же говорил тебе, Эмми, сто раз говорил: слышать не хочу это имя. — И Кит сказал в сто первый, одновременно заставляя ма подпрыгивать, ухватив ее за волосы и слегка приподнимая и отпуская.