— Корни, корни будут держать землю, — продолжал грохотать Мисай. — Береза и сосна. Корни и ветки… именно так, молодой колдун.

— Кругом все в порядке, Мисай?

— Корни и ветки. Наше обещание в силе. Все в полной сохранности.

Но временами возникало беспокойство. Иногда, особенно по ночам, когда сомненья особенно сильны и естественны, мысли не раз возвращались к роще и к камню, окруженному колючим терновником, и к спящему на этом камне молодому колдуну…

Временами, когда лешие так неожиданно появлялись здесь среди дня, возникало определенное беспокойство о том месте и о безопасности всех остальных.

Но и на этот раз было ясно, что Мисай пришел без всякой причины, не имея в виду ничего, кроме дружеских чувств и любопытства. Мисай быстро отделился от дерева, так быстро, почти в одно мгновенье, что глаз едва мог заметить это движение, а уже в следующий момент он двигался медленно, будто парил над молодыми саженцами, наклоняясь поближе к ним, чтобы получше рассмотреть их.

Было истинной правдой, что ноги у леших вывернуты задом наперед.

— Добрые посадки, добрые, — проговорил он о молодых березах. А затем неожиданно добавил: — С ним… все хорошо. Он спит. Спит.

Саша отряхнул пыль и грязь с рук и сунул большие пальцы за пояс, ощущая неприятную судорогу в плечах и мучаясь от давно удерживаемого вопроса, который он до сих пор так и не задал Мисаю. Но теперь, думая о дожде, о зимнем снеге, о прошедших годах, он негромко, почти шепотом, все-таки задал его:

— Он страдает? Он чувствует всю непогоду, весь окружающий холод?

Мисай затрещал своими многочисленными пальцами, издавая звук, похожий на то, как ветер шевелит кусты, и Саша тут же увидел, словно во сне, молодое спящее лицо и снежинки, опускающиеся на темные ресницы, мягко падающие на бесцветные щеки, на нос и на губы, и медленно тающие. Вглядываясь в это виденье, нельзя было заметить никаких признаков к перемене состояния спящего.

Разумеется, можно было пожелать перемен, можно было пожелать, чтобы там остались лишь одни белые, отмытые дождем кости, и таким образом добиться того, чтобы любая опасность навсегда миновала. От такой возможности Саша почувствовал даже некоторую вину. Более того, он не только не хотел этого, но и никак не мог пожелать спящему даже малейших страданий, и безрассудно старался уменьшить их.

Но как жалость, так и любопытство были слишком опасны.

— Тревога, — проговорил Мисай. — Почему?

— Постоянно вижу его, — сказал Саша. — Думаю о нем… Мисай, почему ты пришел?

— Меня привлек запах березы, — ответил леший, что вероятнее всего и было правдой: Мисай, не больше не меньше, имел лишь намерение увидеть, что с его соседями с тех пор, как растаял снег, было все в порядке. Мисай часто навещал этот лес, а наступившая весна и молодые березы были очень важным моментом в жизни старого лешего, чей лес почти весь погиб. Мисай беспокоился за каждый лист.

И наконец прозвучало:

— До свиданья. — Мисай сказал это совершенно неожиданно, осмотрев все, что хотел увидеть. Затем он до безрассудного быстро, почти вслепую, начал подниматься вверх по мертвому стволу и исчез, производя точно такое же смятение, как и при своем появлении.

Мисай был все-таки чуть-чуть сумасшедшим, это нельзя забывать.

— До свиданья, — сказал вслед ему Саша, размахивая шапкой. Возможно, леший и услышал его.

Затем Саша подхватил свою корзину и крепкую палку, которой рыхлил землю, и двинулся вдоль ручья, чтобы продолжать сажать очередные молоденькие деревья.