— Да что ты себе вообразил?

— Ну, не хочешь, как хочешь, — пожал плечами Валентин.

— Погоди. Я… Пару слов надо сказать. У нее родственники в Н-ске. Может, что передать?

Никаких родственников у сестер не было. Но не признаваться же в связи с подследственной? Как следователь прокуратуры знал прекрасно: вина доказана, когда она доказана. Полез в «уазик». Валерия вжалась в угол на заднем сиденье, вид у нее был безразличный. Возможно, подействовало лекарство. Когда следователь Жуков очутился в машине, подняла руки, на которых были железные браслеты, тряхнула ими:

— Вот, видишь? Это конец, Олег.

— Может, так будет лучше, Лера? — осторожно сказал он. — Ты больна, в тюрьму тебя не посадят. Ляжешь, наконец, в больницу, будешь лечиться. Напряги своего доктора Айболита, пусть займется твоим делом. Найдет хорошего адвоката, потребует, чтобы провели судебно-психиатрическую экспертизу. Я с ним поговорю, дам дельный совет, как лучше все обставить. В моей практике были такие случаи…

— А ты? — глянула она в упор.

— Что я? — слегка опешил следователь Жуков.

— Ты не хочешь заняться моим делом? Найти адвоката? Потребовать экспертизы?

— Лера, мы же договорились, — забормотал он, — мы с тобой едва знакомы. Я тебе никто. Не родственник, не…

— А он?

— Он, по крайне мере, свободен. И не занимает такую должность.

— Понятно. Значит, отстраняешься. И тебе меня не жаль? — Она вновь тряхнула наручниками, словно напоминая, в каком находится положении.

— Лера! Либо ты одна все это переживешь, либо мы потонем вместе. Не забывай, что меня-то не признают невменяемым. Я пойду под суд. Хотя бы во имя нашей любви… Лера?

— Ну вот, — грустно усмехнулась она, — ты меня уже и приговорил. Ты бесчувственный человек, Олег. Как я раньше этого не понимала! Бесчувственный…

И тут он разозлился. Раздраженно сказал:

— Да. Бесчувственный. Причем давно. Душа опустела. А сколько можно из нее черпать? Я уже три года назад понял: по дну скребу. Потому что каждого, кто ко мне приходил, пожалеть можно. Пожалеть, посочувствовать. Ведь на самом деле неправых нет. Только правда у каждого своя. Но от этого она не перестает быть правдой. Я уже все из себя выскреб. Остатки тебе достались, а они говорят, сладки. Пойми же и ты мою правду. Я знаю такие уголовные дела. Полгода побудешь на принудительном лечении, потом выйдешь на свободу. Максимум год. Ты прекрасно собой владеешь. Справишься. И доктор поможет.

Она молчала. Следователь Жуков замялся.

— Ну, я пошел? Лера? Передать что-нибудь?

— Кому?

— Этому твоему… Доктору.

— Его-то оставь в покое. И вообще, оставьте меня все в покое!

— Как хочешь. Всего хорошего. И вот еще что. Если захочешь меня утопить, я буду настаивать на том, что ты невменяема и делаешь это из мести. Я в тюрьму не пойду. Прощай, Лера.

Когда вылезал из машины, Валентин старался не смотреть ему в лицо. Но следователь Жуков виноватым себя не чувствовал.

— Куда ее? — спросил он оперуполномоченного.

— В прокуратуру. На допрос. Потом в камеру.

— Ты смотри. Как бы…

— Понял уже. Проследим.

Когда милицейская машина уезжала, следователь Жуков отвернулся. Марк Аронович и Саша стояли на крыльце. Жуков поднялся к ним.

— Александр… Сергеевич. Можно вас на минутку?

— Да. Конечно. Марк Аронович, я сейчас.