Макоумеру ничего не оставалось, как напомнить:

— Ты знаешь правила.

— Еще бы!

Их взгляды встретились. Какими бы оскорблениями они ни обменивались, в этих взглядах читалось большее, чем взаимная неприязнь. Эллиот отвел глаза первым.

— В воскресенье я собираюсь сходить на кладбище, — произнес он, глядя в сторону. — Я бы хотел, чтобы и ты когда-нибудь туда наведался.

— Мне кажется, ты ходишь на кладбище слишком часто. Вряд ли это можно назвать здоровым поведением, — ответил Макоумер.

— Ходить на могилу собственной матери — признак нездорового поведения? Да как ты смеешь не только говорить, но и думать такое!

— Она умерла, Эллиот, — голос отца был холоден. Почему слабость сына так его раздражала? — Ты должен смотреть в лицо фактам. Я женат на Джой. Ты с ней ладишь. Я знаю, что она любит тебя, хотя в последнее время и не имеет возможности часто тебя видеть. Жизнь продолжается.

— Ты не любишь маму! — в ярости воскликнул Эллиот. — И никогда не любил!

Макоумер рванулся к сыну и со всего размаха ударил его по щеке.

— Если б ты был младше, я бы заставил тебя вымыть рот мылом!

— Это правда! — Эллиота пробирала дрожь. — Я знаю! Это правда! — Он повернулся и бросился вниз по лестнице. В холле он остановился и глянул вверх — там, в льющемся сзади свете, стояла высокая фигура.

И в этот момент он понял, что ему никуда от этого человека не скрыться, что его стальная рука настигнет всюду. И, едва сдерживая рыдания, Эллиот ринулся прочь.

На ней был длинный плащ. На улице, видно, начался дождь, потому что она сразу же направилась в ванную, отряхнуть зонтик из лакированной рисовой бумаги.

А потом упругой походкой танцовщицы она двинулась к нему.

— Как прошел спектакль? — спросил он.

— Лучше, — она улыбнулась и направилась в кухню, чтобы налить себе содовой. — Хочешь чего-нибудь съесть?

— Нет.

Она вернулась со стаканом в руке и уселась рядом с ним на белый диван под окном.

— Мне нравится танцевать в «Мечтателе». Такое удовольствие, не то что все эти облегченные партии, которые Мартин давал мне после травмы, — свет уличных фонарей, проникавших сквозь полосатые жалюзи, плясал на ней причудливыми волнами. Она склонила голову набок.

— На что ты смотришь?

— На тебя.

Она собралась было что-то сказать, но, заметив выражение его глаз, сдержалась и только кашлянула. Трейси обнял ее, она прижалась к его груди, растворилась в тепле и покое. Губы ее приоткрылись, она почувствовала прикосновение его губ, его языка. У нее перехватило дыхание. Она положила голову ему на плечо, устроилась поудобнее, вытянула ноги.

В комнате воцарилась тишина, только с улицы доносился шум автомобилей.

— Когда ждешь своего выхода, — наконец произнесла Лорин, голос ее мягко плыл в полутьме, — состояние одно: ты напряжен и в то же время инертен. Но когда выходишь на сцену, все меняется. Тогда ты собираешься, и больше ни о чем не думаешь. Но перед выходом... — она подняла голову, ее длинные волосы защекотали ему шею.